Ты всё ещё моя
Шрифт:
– Уйти хочу…
Она там плачет, что ли? Похрен. Смотреть я не буду. Пусть хоть весь грудак располосует долбаной хренью, которая зачем-то просыпается на нее.
– Нет, уйти ты не можешь.
– Почему?
Я изо всех сил себе, сука, доказываю, что затапливает меня не безысходность и отчаяние, а чистая злость.
– Ты же уже сосала мой член, охотно глотала мою сперму и была от этого, блядь, счастлива. Уговор был: один на один, вседозволенность. Что тебе, мать твою, теперь не так?
– Артем… – толкает меня в грудь.
И я… Для самого себя неожиданно перехватываю ее и крепко прижимаю к груди. Ладонью на затылок давлю. Губами прочесываю висок. Вдыхаю без подготовки. А внутри ведь и без того рвет. Шмонает так, что каркас трещит.
– Ты все еще моя, Дикарка, – прямотоком из проклятой души выдаю. Не задействовав ни разум, ни рассудок. – Ты все еще моя.
14
Зачем я здесь?
«Ты все еще моя, Дикарка… Ты все еще моя…»
Понимает ли он, какую бурю внутри меня этим заявлением поднял? Понимает?
Смутил, безусловно. И вместе с тем подарил надежду, которая поглотила все плохое и, словно исцеляющий эликсир, заполнила собой мелкие, но такие ноющие бреши в моей душе. Твержу себе, что не имеют его слова веса. Я принадлежу исключительно самой себе. Никому больше. Никогда. Я не признаю никаких вариантов и степеней зависимости. Но… С Чарушиным что-то слетает. Все установки и принципы пропадают.
Хочу ли я принадлежать ему?
«Спорим, будешь моей?», – вспоминая, каким он был в самом начале, невольно улыбаюсь.
«Ты моя… Моя… Моя…», – все интонации помню с жутковатой четкостью.
«Ты все еще моя, Дикарка…», – но именно это утверждение сокрушает сильнее всего.
Потому как свежее, яростное и какое-то бесконтрольное. Кажется, что Артем сам не хотел это говорить. Выплеснул для самого себя неожиданно. Резко ушел сразу же после этого заявления, будто сбежал… Пожалел, что выдал? Он ведь вкладывает в это притяжательное местоимение больше, чем физическое обладание? Больше, чем сам хотел бы?
Я ведь помню, каким был Артем Чарушин до всего этого ужаса. Если сравнить с нынешним – небо и земля. Есть вероятность, что сейчас Артем попросту не позволяет себе чувствовать? Из-за этого такой грубый? Намеренно?
Рискну ли я проверить эти домыслы? Смогу ли играть по его правилам?
Не просто самоотверженно вторить, подчиняться и угождать, а быть полноценным игроком в этой дико пугающей и сладко волнующей меня схватке. Ловить самые острые моменты и решительно их использовать, чтобы пробиться обратно в душу Чарушина.
Что, если ошибаюсь все же? Что, если не получится? Что, если ничего не осталось? Сгорю ведь. В этот раз точно не выжить мне.
Но поворота назад, похоже, больше нет. Я думаю о Чарушине все время, чем бы ни занималась. Я уже им живу.
Соня полностью ударилась в любовь. Честно говоря, я даже не знаю, выходит ли она на работу в свой бутик. Дома практически не появляется. Звонки все сумбурные, сообщения короткие. Благо голос счастливый. Но меня все равно разбирает какое-то неопределенное беспокойство.
– Ты была на парах сегодня? – спрашиваю в один из ее редких визитов.
– Нет, – отвечая, не оборачивается. Продолжает скидывать в сумку какие-то вещи. Спешит, ведь Сашка во дворе ждет. – Но Ленка мне все на почту сбросила. Позже разгребу.
– Я все понимаю, Сонь… Ты влюблена. Это прекрасно. Но, пожалуйста, не запускай все остальное. Жизнь не только на любви держится.
– Блин, Лиз! – восклицает сестра, то и дело сдувая падающие на лицо пряди волос. – Не надо говорить, что мне делать, хорошо? Мне мамы хватило! Больше никогда никого слушаться не собираюсь. Сама знаю, что главное и как лучше.
Наверное, сказывается мое общее эмоциональное состояние, но мне вдруг так обидно становится. На глаза слезы наворачиваются. Не пытаюсь до нее достучаться. Хотя должна, понимаю. Только у меня и без того силы на исходе. Поэтому я просто ухожу в свою комнату.
Едва захлопываю дверь, на меня вдруг накатывает жутчайшая тоска. В голову лезут страшные мысли. Благо погрузиться в них не удается. Сонька все-таки прибегает следом.
– Ладно, не обижайся, – шепчет, обнимая меня. – Просто я всегда так мечтала о том, чтобы меня полюбили… Ты ведь знаешь… И вот, когда это случилось, я подсела на эти чувства, как на наркотик.
– Нельзя так, – выдыхаю, понимая, что вряд ли сработает. Я ведь помню, какая это зависимость. Наверное, для нас, детей правил и наказаний, особенно. – Я за тебя боюсь.
Сонька фыркает и отстраняется, чтобы посмотреть мне в лицо.
– Что за меня бояться?! Знаешь же, какая я? – глаза горят, едва не слепят. – Живее воды! Ярче солнца!
– Точно, – улыбаюсь, хоть из сердца тяжесть и не уходит. – Я так соскучилась по девочкам, – упоминания о пяти наших младших сестрах, с которыми пришлось разлучиться из-за юродивой матери, дают мне право расплакаться. – Давай еще раз попробуем с ними увидеться… Пожалуйста… Может, у школы подождем?
– Лиз, – вздыхает Соня тягостно, пока я всхлипываю и утираю слезы. – Они не захотят с нами разговаривать. Ты же сама видела… Мамино влияние пока еще слишком сильно. Они считают, что мы демоницы. Ушли из дома, ударились в блуд, опорочили честь семьи, предали все святое… Что там еще?
Я, может, и хотела бы на эмоциях добавить что-то столь же ядовитое по интонациям, как у сестры, потому что тема для нас действительно болезненная, но в этот момент начинает звонить ее телефон.
– Ой, черт! Сашка же ждет! – спохватывается, не глядя на экран. – А поедем с нами, Лиз? Мы у Фили собираемся. Небольшой компанией. Без Протасовой!
– Да… Лия мне говорила сегодня. Тоже звала. Но я что-то не знаю… Там ведь может быть Чарушин, – предполагаю и тут же заливаюсь жаром.
– Не может быть, а будет!
«Ты все еще моя, Дикарка…»
– Тогда не стоит, – выталкиваю, преодолевая подспудное желание его увидеть.
Сердце уже сбивается с ритма. Выбирает какой-то безумный режим, контроль над которым я не несу. Остро так врезается, будто исколотый стеклянный булыжник. Ощущается так же увесисто.