Ты всё ещё моя
Шрифт:
Мое гребаное сердце едва выдержало.
Наверное, с ее стороны тоже что-то было тогда. В прошлом. А сейчас? Как понять? Почему со мной? Почему? Что, если может быть что-то реально настоящее?
Заколотилось зашитое грубыми стежками сердце. Загорелось и понеслось. С той самой отчаянной надеждой, которую я так, блядь, люто ненавижу.
Плохо помню, что выплеснул вербально. Но когда Лиза убежала, топило меня уже другими чувства. И самым сильным из них являлся страх.
Что больше не подпустит. Что больше не будет моей. Что теперь уж точно конец.
Да, страшно. Страшно, блядь. И это, черт возьми, ошеломляющее осознание.
Стоило бы переждать. Но я не мог. Звонил и звонил Лизе, пока она не прислала перекрывающее все надежды сообщение.
Лиза *Феечка* Богданова: Оставь меня в покое! Больше видеть тебя не хочу! Никогда.
Меня будто оглушило. Рубануло и перебило какие-то жизненно важные связки. Парализовало, на хрен. Внутри гноем прорвались раны. Я начал разлагаться, но упорно продолжал барахтаться. Двигался и выполнял какие-то действия. Сам себе виделся зомби, однако остановиться не мог. Внутри, на протяжении всего дня, ревела лавой кровь, и выл обезумевший, загнанный в клетку зверь.
Денежный перевод – отчаянная провокация. Попытка вновь обратить на себя внимание.
О, как же я себя ненавидел!
О, как же я жаждал, чтобы Дикарку снова прорвало! Так же, как утром. Нет, еще сильнее. Чтобы смело нас обоих.
Это определенно было побочкой чего-то нездорового, губительной частью давно прогнившего внутри меня существа. Бояться до ужаса того, что Лиза возненавидит меня еще сильнее, и одновременно с этим отчаянно желать ее вывернуть. Да, это явно было чем-то ненормальным.
Два часа плюсом после перевода, а реакции никакой.
Разочарование. Горькое, хрустящее на зубах песком и оседающее в душе мулом.
– Сколько можно «дуть», Чара? – бухтит занимающий правую половину дивана Тоха. – Сыграем! – выдвигает и поднимается.
Хватает кий, прицеливается и разбивает треугольник.
С гулом расходятся шары.
Я встаю. Подхожу к столу. Стискивая проклятый кий, таращусь на зеленое сукно расфокусированным взглядом. Чувствую себя абсолютно дезориентированным. И не только потому, что вспышками летят образы обнаженной Дикарки. Расшатало ведь задолго до чертовой игры в бильярд.
Все потому что дома. В клубе все было бы по-другому. Определенно. Да кого я, блядь, обманываю? Зеленое полотно, где бы оно ни находилось, навек у меня будет ассоциироваться с тем первым взрывом после паузы. Паузы, во время которой я пытался, но не жил. Не жил, конечно. Еще одно ужасающее открытие.
– Да какого хрена с тобой происходит? – выдыхает Тоха раздраженно. – Ты, конечно, сын колдуна, но я тебя прошу, нехуй эти шары гипнотизировать. Просто разбивай, блядь.
Резко прижимаю кий к столу. Прицел. Удар.
Сразу два шара влетают в лузу. Тоха присвистывает. А я, будто контуженный, наблюдаю за тем, как расходятся по полотну остальные шары. Вспоминаю, как позорно ползал утром по салону, собирая все мелкие части подвески. Как сжимал их до дури в кулаках, будто самые ценные вещи, которые у меня когда-либо в этой жизни были. Как позже, надсадно дыша, от себя же их прятал.
С глаз долой, блядь. С глаз долой! Надолго ли?
Тоха ложится на стол, чтобы совершить свой удар. Я же не делаю ни одной гребаной попытки, чтобы следить за игрой. В последующие ходы мазать приходится редко, но из-за того, что каждый из них совершенно не продуман, в конечном итоге таки продуваю.
– Еще партийку? – спрашиваю, потому как должен.
– На хрен, – фыркает Шатохин. – Мутный ты какой-то, будто «настрелялся» химии. Случилось что?
Пропускаю этот поток мимо ушей.
– Ладно, пойдем к остальным, – выдаю с ухмылкой.
Спускаемся к крытому бассейну, где торчит вся толпа, потому как на улице месиво и собачий холод после дождя.
Скидываю в раздевалке лишний шмот, когда начинает звонить телефон. Есть около двадцатки абонентов, которые могли бы набрать меня в понедельник ночью, но я, блядь, не глядя на экран, чувствую, кого именно прорвало.
Чувствую и цепенею в надежде сдержать рванувшую вверх по нутру волну. Не на Тенерифе, а накрывает трехметровой. Когда обратно рушится, захлебываюсь.
И… Трусливо, мать вашу, сбрасываю вызов, которого весь день ждал.
Вдох-выдох.
Вдох-выдох.
Вдох-выдох.
Пальцы дрожат, когда перезваниваю.
– Алло, – голос Дикарки на одном этом слове звенит яростью.
– Ты что-то хотела? – выталкиваю самым ленивым и безразличным тоном.
Хорошо, что никто не видит, как при этом шманает мое тело. Мускулы на роже сводит реальной судорогой. Кажется, что так перекошенным и останусь.
– Да, хотела, – выпаливает Лиза так же эмоционально. – Нам нужно поговорить. Срочно! И мне плевать на то, что ты со мной «общаться» не собираешься! Хочешь, молчи, а я скажу! Я все тебе скажу, чертов ты Чарушин!
– Ладно, – резко обрываю, потому что она, походу, набрала скорости и вполне может выдать все через телефон. А мне… Мне нужно увидеть ее лично. Под ребрами начинает что-то такое вскипать… То, оживления чего я так сильно опасался и так, блядь, долго ждал. – Я на даче. Хочешь, приезжай. Только имей в виду, тут движ.
Отрывистый и шумный вздох.
– Мне плевать!
– Заказываю такси.
– Я сама могу!
Стискиваю зубы. Беззвучно перевожу дыхание.
И повторяю:
– Заказываю такси.
– Ладно. К черту! Жду!
Если бы кто-то слышал, с каким облегчением я выдыхаю, когда в динамике восстанавливается тишина… Словно заглохший на веки вечные движок.
Новый вдох разрывает тишину бешеной натугой.
И все – с той секунды меня уже точит мелкой рябью, но непрерывно. Заказываю такси и, чтобы не пялиться в движущуюся по карте точку, выхожу к тусующимся у бассейна.
– Чара, ну где ты бродишь? Давай быстрее к нам! – зазывает рыжеволосая девчонка, имя которой я не помню.
Не знаю, краткосрочный это провал памяти, учитывая состояние, или все же постоянный эффект. Да и, честно говоря, в любом случае похрен.
Прыгаю в бассейн только для того, чтобы скинуть лишние градусы жара. До самого дна спускаюсь. Проплываю во всю длину. Была бы возможность пробить лбом туннель и ворваться в настоящий живой водоворот – не колебался бы.
– Пина Колада или пиво, Чар? – орет Тоха, находясь, как обычно, на раздаче бухла.