Тяжелая душа: Литературный дневник. Воспоминания Статьи. Стихотворения
Шрифт:
Чувствуется ли в этой раздвоенности жажда слияния? Нет! Злобинская муза может быть только двуликой, она живет раздвоением и постоянной тревогой, хочет покоя и тут же радостно себе отвечает:
Нет покоя!..Зовет любовь и, когда слышит от нее «Я жду», отвечает:
Не пришла, и сердце радо. Никогда не приходи. Высока моя ограда, Бесконечность впереди,твердит в тоске:
В слезах спасение,чтобы, испугавшись спасения, крикнуть:
Но ни раскаянья, ни слез!Его музе одинаково нужны верх и низ, ангелы и чудовища, нежно-розовая луна, к которой тянутся тюльпаны, и луна с лицом «небритой ведьмы», дрожащая среди рваных облаков. И, если она выберет какую-нибудь определенную дорогу, освободившись от двойника, то не замолчит ли, окончательно разбив лиру?
В противоположность Злобину, ищущему между строк лицо автора: «Стихи сами по себе, стихи, как таковые, отдельно от человека, их пишущего, мало меня интересуют, — говорит он в своей статье о В. Смоленском («Возрождение», тетр<адь> 70), — я не ищу за стихами никакого лица. Стихотворение само по себе, как таковое может поразить, пронзить, и для меня поэзия так же таинственна, как таинственна музыка. Оба эти искусства проходят через людей, как через радиоприемники — передатчики ЗВУКА, и меня волнует ЗВУК, но не марка аппарата, не его сложный механизм, винты и антенны».
Что же взволновало меня в Злобине, помимо качеств стиха, — а качеств у него много, и среди них нельзя не отметить уверенного владения ямбом и прекрасного слуха, не допускающего никаких ошибок фонетики?
Раздвоенность — тема не новая, борьба добра со злом тоже не сегодня придумана, зависит, какими словами о ней говорить, ведь важно не «что», а «как» (Злобин не задумывается над избитостью темы, когда пишет о звезде в окне, и совершенно прав), есть в его стихах тот провал в небытие, тот младенец мертворожденный, которого провидит не сам он, а его муза, и к этому провалу мы подходим постепенно, через отдельные ноты, отдельные музыкальные фразы, грозно звучащие то здесь, то там.
Вот, слушайте, близнецы приближаются к слиянию:
С младенцем нежным, чуть не с люльки, Связался черт, и сам не рад. То подавай ему свистульки, То барабан, то шоколад. Младенец плачет и смеется, Недавний вспоминает рай, И черт несчастный, как ни вьется, А райских слуг изображай. Потом, без всякого уж толка (Однако черт ничуть не зол), Хромого представляя волка, На четвереньки и под стол! Так дни бегут. Растет младенец, Стареет незаметно бес. Теперь он страшен, как чеченец. Но зверь лицом — душой воскрес. А страж-хранитель, что в загоне, Слетев с заоблачных высот, Смиренно-тих, как на иконе, Ему свой меч передает…и дальше, — развитие темы:
Лишь дойдя до крайнего предела, Где душа испепеляет тело, Где добро и зло — одно и то же И любовь на ненависть похожа, Только в час, когда теряешь веру, Ты найдешь божественную меру, Двух миров согласную природу. ……………………………………Признав согласность двух миров, остается шаг до слияния. Двуликая муза не может не признаться в том, что близок, отчаянно близок провал в небытие, и теряет себя в лабиринте сна:
О снах молчи! Знай, сна не рассказать, Не выразить ни радости, ни боли, Волшебный этот свет как передать, Что обновляет душу поневоле? Иль тот, другой, чей незаметный след Опасен, как смертельная зараза? О ничего в нездешнем мире нет, Доступного для уха иль для глаза. Как объяснить, чем страшен этот сон, Сам по себе такой обыкновенный, Что с детства, с незапамятных времен, Мне снится, повторяясь неизменно? Все тот же полукруглый коридор, И я иду, не смея оглянуться. Но главное: мне снится до сих пор, Что я заснул и не могу проснуться.В слиянии — гибель, а не спасение. Тема провиденного Люцифера тоже стара, но все, кто ее затрагивали, прельщенные образом бога тьмы, тоскующего о потерянном рае и вновь его обретающего, останавливались на слиянии двух начал, с соответствующим хором небесных сил и немолчной осанной от края до края вселенной. Что и говорить — соблазнительно и для поэтов, и для художников, и для композиторов! О дальнейшем молчали и молчат. И ни у одного поэта, каким бы он ни был провидцем, мы не читали:
О совершенство окаянное! Ни пробужденья в нем, ни сна, Как будто в озеро стеклянное Моя душа погружена. Победное оцепенение, Тысячеградусный мороз…или (в другом стихотворении):
Пустот неподвижных громады, Бессмысленных цифр торжество, И нет ни конца, ни пощады, Ни зла, ни добра. Ничего!Теперь еще один шаг, последний, и мы подходим к тому, что по своей художественной сжатости и яркой точности каждого звука является совершенством стиха:
ДВЕРЬ
О если б знать! Но знать не надо. Не любопытствуй! Не дано. Вот сад, а за оградой сада Чтоб ни случалось, — все равно. И кто б там ни был, — дети, звери, Какой ни чудился бы рай, Не приближайся к низкой двери, Ключа к замку не подбирай. И даже будь она открыта, Остерегайся, не спеши: Пустырь. Козлиное копыто. И духота. И ни души.Два близнеца — катод и анод. Стремятся друг к другу — слились — молния — и гибель. Конец. Там тысячеградусный мороз, окаянное совершенство, не надо подбирать ключа к замку! Раздвоенная муза это знает и этого боится. Там, за чертой, по которой скользят акробаты, лежит бездыханный стих — младенец мертворожденный. И она, как бы оправдывая свое право на жизнь, бросает вызов:
Люблю, и все! Кому какое дело, Кого, давно ль, за что и почему, И что сильнее — душу или тело, Добро иль зло, сиянье или тьму?