Тяжелая душа: Литературный дневник. Воспоминания Статьи. Стихотворения
Шрифт:
Тогда Смоленскому казалось, что ему отвечает любовь. На самом деле — это был голос смерти.
«Милый, я слышу, слышу, Милый, спасенья нет!»Тот же голос ему нашептывает и теперь:
Все яснее сознанье, что сердце напрасно любило, Иль любило не так, иль не то, и что сердце мертво, Что надеждой твоей и любовью, мой ангел бескрылый, Ты смертельною болью напрасно терзаешь его.Но этого мало. Чувствуя близость победы, чудовище начинает наглеть, издевается:
Где наше счастье, Любовь моя? В разверстой пасти Небытия.Или на другой лад:
Надгробное рыдание, На все вопросы ответ, Исполнены все обещания — Смерти нет.Пока не раздается крик:
…………………………. Заройте меня, заройте, Не мучьте больше меня.Силы приходят неизвестно как и откуда. Медленно встает из праха человек и обращается против Того, Кого считает виновником своих бед:
Ты отнял у меня мою страну. Мою семью, мой дом, мой легкий жребий. Ты опалил огнем мою весну — Мой детский сон о правде и о небе. Ты гнал меня сквозь стужу, жар и дым, Грозил убить меня рукою брата, Ты гнал меня по всем путям земным, Без отдыха, надежды и возврата.………………………………………..
И нет конца — Ты мучишь вновь и вновь, И нет конца и нет тоске названья — Ты отнимаешь у меня любовь, Последнее мое очарованье. …………………………………………….. Вот тяжело встает моя душа Тебе наперекор, Тебе навстречу, Пускай едва жива, пускай едва дыша, Но вечная перед Тобой Предвечным. И там, в Твоем аду, и здесь, с Тобой в борьбе, За все спасенье и за все блаженство, Вот эту страсть, вот это совершенство Моей любви не уступлю Тебе.«Нет», наконец, сказано. Кому — Богу ли, как думает Смоленский, или тому двуликому существу, что устроилось на его месте, богодьяволу-дьяволобогу — все равно. Важно, что это «нет» сказано, и сказано так, что черти в преисподней вкупе со своим хозяином поприжимали хвосты. И сразу все меняется. «Волшебно легко распадается клетка судьбы», и освобожденная душа вернулась из ада на землю, которая для нее отныне уже не лежит в лучах смерти.
Тихо запад розовеет, В сердце чисто и светло, И легко мне в очи веет Ночи звездное крыло.И ночь уже не таит в себе, как прежде, несказанных загробных ужасов, от которых волосы на голове вставали дыбом.
Вот ночь пришла и в месяце двурогом Небесная уснула тишина… О, этот кубок, поднесенный Богом, Я выпью с наслажденьем и до дна.И осень, всегда напоминавшая о смерти, прежних чувств в душе уже не вызывает.
…………………………………………… Как осень несказанно хороша, Как смерть близка к бессмертию и Богу.Страх смерти — страх, что здешний, временный ад перейдет в вечный, в вечные муки, исчезнет и, может быть, с прежней силой не вернется никогда.
Какое нам дело, что где-то есть сумрак могильный И что у Распятья горит гробовая свеча.Вспоминая свое прошлое, Смоленский замечает:
Вся жизнь, как дым. Остался только Бог, —и дает мудрый совет:
Не стремись к земным вершинам, силы Береги для тех, иных высот, Где над бездной Херувим поет, Где царят Престолы, Власти, Силы.И вот, наконец, «Монблан» — из всех стихотворений Смоленского, может быть, самое совершенное:
Он над разорванною тучей Сияет в золоте лучей, И равнодушный и могучий. Над миром страха и страстей. И мудрое его молчанье, И голубая белизна, Как вечное напоминанье О том, что только вышина И чистота бессмертны в мире — Все остальное мгла и дым, Как туча эта, что все шире, Все тяжелей ползет под ним.И вдруг на этой почти недосягаемой высоте, где все так прекрасно и совершенно, хотя чуть-чуть холодновато, — неожиданная тоска по «юдоли дольной», по не страшному, в сущности, земному аду, который, как это ни странно, в каком-то смысле к раю ближе, чем сияющий ледяной Монблан, и от которого, увы, осталось одно воспоминание:
Осталось немного — миражи в прозрачной пустыне, Далекие звезды и несколько тоненьких книг, Осталась мечта, что тоской называется ныне, Остался до смерти короткий и призрачный миг. Но все-таки что-то осталось от жизни безумной, От дней и ночей, от бессонниц, от яви и снов…И странно, будто из другого стихотворения:
Есть Бог надо мной, справедливый, печальный, разумный, И Агнец заколот для трапезы блудных сынов.Толковать эти строки, очевидно, следует так: от некогда несметных богатств души остались жалкие крохи:
Все давным-давно просрочено, Пропито давным-давно, Градом бито, червем точено, Светом звездным сожжено.И среди этих крох, в виде награды за лишения и жертвы, нежданно и непрошено возвращенный «Рай» или, вернее, право на вход туда и на участие в трапезе «блудных сынов».
Из нищей мансарды, из лютого холода ночи, Из боли и голода, страха, позора и зла, Я выйду на пир и увижу отцовские очи, И где-нибудь сяду у самого края стола.Как справится Смоленский с этим искушением — искушением жалости, — покажет будущее. Но оно не из легких. Жалость побеждается любовью, а любовь великая беззаконница, и дело иметь с ней всегда опасно.