Тяжелая душа: Литературный дневник. Воспоминания Статьи. Стихотворения
Шрифт:
Тут выкинуто последнее четверостишие — обращенная к природе, к матери-земле, молитва о духовном обновлении, закрепляющая связь Маковского со всем живущим. Отрекаясь от этих строк, он ее порывает.
Таких примеров можно бы привести еще много, но не хочу на этом задерживаться. Перейдем к следующему, к литературной деятельности Маковского за последние годы.
Уже его статьи о Блоке [95] произвели странное впечатление, хотя они были написаны осторожно, во избежание протеста. Недостатки Блока, на какие указывал Маковский и какие, в сущности, не отрицал никто, отнюдь не умаляли и не ставили под вопрос его поэтический дар. Отрицал Маковский Блока чисто эмоционально. Он к нему чувствовал что-то вроде физиологического отталкивания — идиосинкразию, как и к Баратынскому [96] . Это мелькало между строк. Следующей жертвой был Рерих. Статья о нем — в «Русской мысли» — распадалась на две части — критическую и эмоциональную. Маковский считал Рериха авантюристом и посредственным художником. О Достоевском статьи не было, я даже не знаю, собирался ли Маковский о нем писать, но споры были, и довольно бурные. Маковский его уничтожил так же, как Блока и Рериха [97] .
95
…его статьи о Блоке… — «Как вспоминается мне Блок» (Возрождение. 1927. 14 февр.).
96
Баратынский (Боратынский) Евгений Абрамович (1800–1844) — поэт.
97
Рерих Николай Константинович (1874–1947) — живописец, театральный художник, археолог, путешественник, писатель. Член «Мира искусства». С 1920-х гг. жил в Индии.
Труднее было справиться с Мережковским. Однажды в разговоре со мной Маковский на него обрушился (по поводу «Тайны Трех» [98] — одной из его лучших книг). Но после моего резкого ответа замолчал. Я уже знал, как в таких случаях Маковскому отвечать, ибо везде и всегда он посягал на одно. Тем не менее в своей лекции о «Религиозно-философских собраниях», напечатанной затем в «Русской мысли», он к Мережковскому вернулся. Не нападая на него открыто, он в заключительной части роль Мережковского в собраниях, как и значение самих собраний, вопреки фактам свел почти на нет.
98
«Тайна Трех. Египет и Вавилон» (1923) — книга философско-эссеистской прозы Мережковского.
Но если в своей разрушительной работе Маковский не отдает себе отчета и ему, наоборот, кажется, что он сеет «разумное, доброе, вечное», о присутствии в нем губительной силы он знает отлично.
Бывают дни, позвать не смею друга — Предстанут мертвыми на суд друзья, И сам не свой, от горького испуга И жалости к себе заплачу я. Бывают дни, заря и та не светит, Цветы не пахнут и не греет зной. Хочу прильнуть к земле, но не ответит: Глуха земля, возлюбленная мной. Прислушаюсь к волне — волна немеет, Коснусь воды, и не бежит река, Взглянул на небо — вдруг окаменеет И глыбами повисли облака. Ужасен мир недвижно-безглагольный. Остановилось время. Душит страх. О, Боже! Отпусти мне грех невольный, Преображающий Твое творенье в прах.Если б сказали тогда Георгу Брандесу, что Сережа Маковский, этот милый семнадцатилетний гимназист, читающий барышням «Историю поцелуя», превратится на старости лет в «Анчар», он вряд ли этому поверил бы.
К нему и птица не летит, И зверь нейдет. Лишь вихорь черный На древо смерти набежит И мчится прочь уже тлетворный [99] .Маковский молится, чтобы Господь его избавил от владеющей им темной силы, но, когда ему указывают верный путь, он или идет в противоположную сторону, или погружается в летаргический сон.
99
К нему и птица не летит… — Из стих. А.С. Пушкина «Анчар» (1828). У Пушкина во 2-й строке: «И тигр нейдет».
Но звезда вспыхивает и гаснет. Наступает тишина.
Тишиной себя баюкаю заветной. Помня все, все забываю я В этом сне без сна, в печали беспредметной, В этом бытие небытия.А когда он проснулся, оказалось, что жизнь прошла и он один.
Когда проходит жизнь, когда прошла, И цели нет и нет возврата, — Как старый сыч, из своего дупла Жди сумеречного заката.Но есть у Маковского стихи о природе. Там он другой. И может быть, в этих стихах его настоящее лицо. В волшебном царстве природы он счастлив, как в раю. Но это Адам без Евы. И сквозь рай земной просвечивает небесный.
И сквозь листву туманную, лесную, Затянутую мглой, как паутиной, Провижу я действительность иную, Касаюсь тайны всеединой.Мир — Божий сад, напоминающий ему «чудесный бор», где он играл до рожденья:
Чудесный бор мерещился мне с детства? Всю жизнь мою……………………………. ………………………………………………. Где все — деревья и цветы и травы — Так призрачно давно знакомы мне, Как будто я родился в этом сне.Он видит, слышит, понимает все, потому что все любит:
И бабочек цветистокрылый рой, Как паруса над зыбью луговой, В лучах полуденных лениво реет. Волниста мурава, и даль синеет, И на стеблях, как в море челноки, Узорные качаются жуки…А этот июльский полдень, когда «медом пахнет сонная жара» и «пчелок в вереске гудок чуть слышный», — как он хорош! Но случается и страшное:
На вянущую розу стрекоза Присела, чуть жива, колышется, Осенняя лазурь слепит глаза. А в воздухе — гроза, и трудно дышится. Смотрю на увядающий цветок, На стрекозу, такую хилую… И вдруг — нет больше. Дунул ветерок, Смахнул, как лепесток, золотокрылую.В этом есть что-то от гибели Атлантиды… Не умею объяснить.
Ах, воистину чудесен День весенний. Даже в дождь. …………………………………. Лужи, грязь, вода в овраге. Дождь… А все ж как хороша Этой животворной влаги Лес обнявшая душа.Хороша и зима:
Снег россыпью алмазной падает, На солнце светится с утра. Земля, и умирая, радует И в зимней скудости щедра.И даже напоминанье о смерти не пугает:
И мне казалась вся земля Угасшей, лунно-неживою, Потусторонней, навсегда Чужой и звукам и движенью, Заманивающей — туда, К последнему успокоенью.Но это «там» не страшно.
Пусть зима еще царица, Пусть еще грозна, — Сердцу леса солнце снится, Снится юная весна.А бывает, что оба рая — земной и небесный — сливаются и наступает минута «вечной гармонии». Время останавливается, и человек счастлив весь:
Горит полуденное лето, От зноя дымно в синеве, Сухая серебристость света — Как пыль на выжженной траве. Не шелохнется воздух чистый, Не дрогнет горная сосна. Юг средиземный, день лучистый, Сияющая тишина.Эти стихи до такой степени не похожи ни на какие другие, до того чужды современному духу, что они не доходят ни до кого, как будто не существуют. Еще в марте 1950 г. я писал Маковскому по поводу его стихов: «Удивительно, что почти все к Вашим стихам «нисходят» и вообще Вы среди современных поэтов стоите особняком. Почему?