Чтение онлайн

— Ныне и присно и во веки веков.

— А-а, ну тогда аминь!

Разговор начался не так, как Онькин его замышлял, но разрядил обстановку Аполлон Фомич, понявший Онькина с полуслова:

— Да, кажется, Амиров нынче сызнова прицелился на все призы.

— Совсем изжадобился Николай, — по-своему определил Милашевский.

— А ты не так думаешь? — спросил Онькин Байрамова, и тот ответил:

— Нет. Разве твой четырехлеток не в порядке?

— Игрок в порядке, но Алтая сейчас он не обыграет, подождем до осени.

— Ладно, — после некоторого раздумья согласился Байрамов, — а Дерби? Почему же это Амиров на него прицелился, как ты, Фомич, говоришь? Ведь мой Перстень из трех скачек победил в трех?

Байрамов был самым молодым тренером да к тому же занимался до нынешнего года с терскими и ахалтекинскими породами, впервые с чистокровными дело имел. Он еще зимой на заводе, готовя лошадей, наделал много ошибок, а здесь, на ипподроме, эти ошибки усугубил тем, что подвел лучших скакунов к пику их спортивной формы раньше времени. Перстень, верно, май и июнь скакал беспроигрышно, но последнюю скачку выиграл на пределе сил. Он был, как говорят конники в таких случаях, перетянут, это видели все, не понимал только сам Байрамов.

— Перетренировал, завинтил ты его до последней нарезки раньше времени, вот в чем беда, Андрей Андреевич, — осторожненько, с неприжившимся еще величанием по отчеству сказал Онькин. — Его только на полдистанции хватит.

Байрамов отмахнулся.

— Увидим.

— …Сказал слепой, но ты лучше послушай, Андрей Андреевич, — вторично возвеличил его, вчерашнего Андрюшку, Онькин. — Человек ты, я знаю, упрямый, но то в толк возьми, что ты всю жизнь текинчу работаешь, а пересесть с ахалтекина на чистокровную — это все равно что после трактора «Волгу» водить, понял?

— Нет, и понимать не хочу.

— А с тем ты согласен, что Гарольд сейчас сильнее всех?

— Согласен, но Дерби выиграет мой Перстень.

— Во благовещанье! — рассердился Онькин, но тут же потупился взглядом и после заминки сказал вкрадчиво: — Может взять, Андрей Андреевич, может, но только в том случае, если другие наши лошади придушат Гарольда… Это, конечно, не жеребец, а нечистая сила, однако он не может держать голова в голову, я знаю, поверьте мне. Единственный способ не выпустить его — со старта дать ему голову, в этом вы тоже мне поверьте.

План Онькина был, конечно, верен: одна или две лошади возьмут Гарольда голова в голову, втянут его в неоправданно изнурительную тяжбу в начале дистанции, а кто-то, заранее зная обо всем этом, отсидится сзади и накроет концом. План ясен и беспроигрышен, но тут два щепетильных вопроса: какая лошадь пойдет голова в голову, — на очевидную и бесславную погибель в этой ответственной, самой ответственной в лошадиной жизни скачке, а какой будет уготована роль накрывать концом? Эти вопросы и задал Байрамов.

У Онькина было продумано все.

— Бросим жребий, кому достанется.

Это Байрамова не устраивало, и он снова метнулся в сторону, притом обставил это красиво:

— Нет, я хлюздать не привык. Брать такой грех на душу — ну его.

— Велик грех — неделю мяса не поесть. И какая хлюзда? Ведь мы же собираемся благое дело совершить, не правда ли? — урезонивал Онькин. — Или ты считаешь нас мошенниками?

— Нет, не считаю. Но я не хочу неделю мяса не есть, ни постов, ни молитв не хочу.

— Склизкий ты, Байрамов, как линь. Ты ведь плутуешь больше нашего, думаешь, не видим? Думаешь, что сможешь Наркисова прижать на старте или на бровке; ну а если на Гарольде Николаев поедет, тогда как, все равно выиграешь?

— Кто на Гарольде поедет, мне без разницы.

Да, в дремучем лесу был Байрамов, совсем сбился с дороги — это стало ясно Онькину:

— Ладно, посоветуйся с умным человеком — самим собой, одумаешься — возвращайся, не прогоним.

Байрамов чувствовал себя не совсем ловко, уйти от старых товарищей было ему непросто. Он переводил взгляд с Аполлона Фомича на Милашевского, с Милашевского на Онькина и никак не мог принять решения.

— Ну, чего ты заметался, как цыган на торгу? — приструнил его Онькин. — Иди, да только Амирову не протрепись.

— Бог с тобой, что ты говоришь, Иван Иванович, разве же я трепло? Никогда такого за мной не замечалось, никогда я не двоил, как жена Цезаря, вне подозрений, как говорится, — совсем уж разболтался Байрамов.

Онькин, Аполлон Фомич и Милашевский молча отошли за стожок сена. Онькин взял три бустылинки, предложил тянуть:

— Кто смелый?

Смелого не находилось. Да и то: не совсем честное все же дело затеяли они.

— Тянем-потянем…

Самая короткая бустылина досталась Аполлону Фомичу: стало быть, голова в головудолжен будет брать со старта его Дансинг.

— Слушай, Иван Иванович, — бодрячески сказал Аполлон Фомич, — а Байрамов не вытащит каштан из огня? Мы химичим, а ему ведь наша химия известна? Отсидится на своем Перстне да и двинет, а?

Аполлон Фомич в самом деле был обеспокоен, не знал он, что старая мышь всегда имеет две норы. Онькин ответил:

— Нет, жеребенок его вовсе не готов. А что он слевшить горазд, я предвидел, иначе бы и не позвал на этот совет. Меня другое свербит: твой жокей не подведет?

— Нет, — заверил опечаленно Аполлон Фомич. — Зяблик у меня парень задетый, ослушаться не посмеет.

Онькин, вытащивший бустылинку подлиннее, тоже огорчился, но вида не подал:

— Саньке Касьянову я всей правды не скажу, а то он может и взбрыкнуть: он без царя в голове. Дам я ему такой план скачки, что он даже доволен будет.

Милашевский, боясь высказать свою радость, деланно хмурился и был мысленно уже дома, уже представлял себе, как воспарит духом приунывший в последнее время его Сашка.

Но и Амиров провел в этот день «военный совет». Как и Онькин, он начал с того, что выгнал из конюшни всех лишних свидетелей. Но если Онькин ласковым обманом и под благовидными предлогами выпроваживал конюхов и конмальчиков, то Амиров не апельсинничал:

— Вон отсюда! Что?.. Не твое дело, иди!