Тяжелый круг
Шрифт:
Амиров не отличался деликатностью и изяществом выражений вообще, а при виде конюхов начинал гневаться и кипеть уж непроизвольно, от одного только внешнего вида их. Он считал их всех лодырями и пьяницами, не делал исключений ни для кого. Особенно его сердило, что конюхи получают почти ту же долю от побед, какую и тренер, всего на восемь процентов меньше. Но если конюх опекает четырех лошадей, то на попечении тренера вся конюшня — двадцать пять голов!
По отношению к жокеям Амиров был милостивее, но оплату и их труда находил чрезмерной — по сравнению опять же со своей, а не вообще.
Но тут надо оговориться, что позволить себе быть грубым с конюхами и жокеями мог один только Амиров, с других за это взыскивалось сторицею. И не в заслугах маститого тренера дело, а в том, что он сам работал одержимо, не жалея себя, хотя, разумеется, вовсе не обязан был денники чистить или лошадей купать. А он даже в работу кузнецов и шорников вмешивался, и ветеринар без разрешения к лошадям подойти не смел — любого специалиста Амиров может запросто турнуть.
Случалось, кто-нибудь начинал ершиться и пузыриться, шел к начальству ябедничать, но это те, кто не знал, что начальство само Амирова побаивается, пореже старается на его конюшню заглядывать. Нет, то есть, конечно, директор ипподрома и начальник испытаний каждый день, как и положено, совершали обход всех конюшен, везде порядок наводили, в конфликтах разбирались, меры принимали, но от Амирова норовили поскорее отделаться, потому что не они ему, а он им давал взбучку: «Почему сено неедовое, клетчатка одна?», «Когда шифер на худую крышу привезут?», «До каких пор фотофиниш барахлить будет?». И это не было хитрым приемом самообороны, отнюдь: требования его были и разумными, и необходимыми, от них нельзя отмахнуться, ими нельзя пренебречь.
Онькин в своих обидах не совсем был прав: молодняк каждую осень Амиров отбирал себе самый перспективный — что да, то да, но работал он с этим молодняком не абы как, все возможности выявлял, сам Онькин не отважится дать поруку, что и у него сейчас было бы столько же фаворитов, получи он прошлой осенью тех лошадей, которых получал Амиров.
Накануне скачек вывешиваются на ипподроме результаты последних резвых галопов— они не только для болельщиков, пользуются ими, прикидывая шансы лошадей, и тренеры. Все это делают, кроме одного Амирова.
В часы проездок и галопов каждый тренер выходит на круг с хронометром в руках — засекает время своих лошадей. А Амиров успевает следить не только за своими, но и за главными конкурентами; говорили, у него во всех карманах секундомеры.
Разгуливает он по зеленому полю, не глядит вроде бы по сторонам, однако все видит. Когда стоишь с ним рядом, то только и слышишь: щелк-щелк, щелк-щелк. Вытянет из кармана, глянет мельком на циферблат и снова — щелк-щелк… Ни единой записи в блокноте не делает, а спросишь его, как, например, час-два назад прогалопировал тот или иной скакун из какой-нибудь чужой конюшни, — отвечает без раздумья с точностью до десятой доли секунды.
И на этом совещании, которое он созвал утром в день Дерби, Николай Амирович никакими шпаргалками не пользовался и далее сердился, когда кто-нибудь начинал шелестеть программкой.
Для начала Амиров вместо Наркисова в трех основных призах посадил на фаворитах Олега Николаева.
Ничто не сместилось на смуглом лице Наркисова, словно бы решение Амирова и не было жестокой бесцеремонностью: человек зиму и лето пахал, а пенки снимает заезжий гастролер! Но, конечно, спора быть не может: Николаев сильнее и надежнее, это раз. Второе, чем мог утешиться Нарс, малое Дерби (приз имени РСФСР) и приз Арагвы уготованы все-таки для него, да и в главных трех Наркисов будет участвовать; хоть поплоше под его седлом будут лошади, однако и у них есть шансы прийти и третьими, и вторыми, и даже первыми — как знать, как знать, Гарольд силен, но и Глыба может не уступить! Это в Дерби. В призе имени Калинина для двухлеток вполне можно рассчитывать на успех Магнита — точная копия отца: как и Анилин, темно-вишневый, с лысинкой и белыми носочками на трех ногах. В призе имени СССР шансов нет, но и вторым или третьим прийти тоже почетно.
Так утешал себя Нарс Наркисов, но если бы и не нашел он этих вероятностей удачи, то все равно бы беспрекословно выполнил любое, пусть самое вероломное, решение тренера. Амиров был для него богом, а с богом какой может быть спор. И все свои честолюбивые мечты на будущее Нарс связывал исключительно лишь с работой в конюшне Амирова.
— Приз двухлеток, Калининский, — начал диктовать Амиров, — и Магнит и Фрум равно могут выиграть, кто старт вырвет, тот и приедет. Кого бояться? У Онькина и Милашевского лошади слабее наших, но приемистые и на такой мизерной дистанции могут и первыми подскочить. Надо им не дать выстрелить со старта. У тебя, Пашка, лошадь прихрамывает, а идти надо…
— Понятно, Николай Амирович, — поторопился заверить Пашка: он знал, что жокей он никакой, и уж тем одним тешился, что честь участвовать предоставлена. — Я на старте их буду караулить.
Амиров ни одобрения не высказал, ни наказа никакого не дал: в порядке вещей считал Пашкину сообразительность и готовность.
— Приз СССР. Тут, Олег, у меня к тебе одна просьба: не вырони хлыст. Алтай десять корпусов даст всем, но только из-под палки — весь в отца, Элемента. Ну да ладно, это все беллетристика, голубые глаза. К делу. Ты, Нарс, держись в середине до последнего поворота. А там уж дуй без оглядки!
Совещания как такового, собственно, и не было: просто Амиров излагал свои соображения, а остальные внимали ему да поддакивали. Не изменилось ничего и когда речь о главном пошла — о Дерби.
— В Гарольда я так верю, что загодя записал его на приз Европы. — Слова Амирова не оставляли места для дискуссий. — От вас одного прошу: не испортить карьеру этой экстрамирового класса лошади. Проиграет он — трудно, а может, уж и невозможно будет доказать его исключительность. Ведь как с Анилином было? Хотя вы все знаете. Я чего боюсь? Байрамов — жокей хитрозадый, может на старте обмануть тебя, Олег. Не ввязывайся с ним в драчку, держись так, словно бы и не собираешься выигрывать. Второе — даже если и вырвешь старт, все равно поначалу на бровку не становись, вытолкнуть могут, — тут подобралась братва — плохо не клади. Понял меня? Ты, Нарс, выстреливай со старта и иди за лидера, Глыба — кобылка резвая, а погода нынче сухая. Значит, Олег, на первой пятисотке пропускаешь — недалеко, конечно! — вслед за Глыбой Перстня, Одоленя, Форсайда, Дансинга, ну и других желающих, пусть рвутся, Глыба из них душу вытрясет. И сама, понятно, сдохнет, в хвост отпадет… Что же делать: искусство требует жертв. Все! Пашка, иди позови коваля, скажи, мол, Амиров велел прийти.
3
В день Дерби с раннего утра едут и едут на ипподром работники конезаводов, расположенных в радиусе ста-трехсот километров от Пятигорска, летят специалисты из Москвы, из союзных республик, идут любители скачек и даже те, кто до этого уверял, что к скачкам совершенно равнодушен.
Трибуны переполнены, болельщики перебираются на крышу и перила балконов, ребятишки гнездятся на ветвях деревьев; динамик не устает внушать суровым голосом, что ни в коем случае нельзя перелезать через железную изгородь и подходить к беговому кругу. Один из заядлых лошадников, решив с помощью своей любительской кинокамеры заснять скаковую дорожку сверху, через головы зрителей, полез на урну-плевательницу, что стояла в проходе. Его сразу же турнули с нее, но не потому, что он порядок нарушал, а потому, что «место занято!».
И программка нынче пухленькая, толстая — почти сто страниц. В ней, кроме обычного перечня скачек и самых необходимых сведений, еще и рассказы из истории Дерби, кроме кличек лошадей — подробные родословные их, фотографии, а под ними данные об экстерьерах, статях, мастях.
В газете «Кавказская здравница» напечатаны интервью с директором ипподрома, ведущими тренерами и жокеями, высказываются предположения и прогнозы, а на афишах день этот именуется аршинными буквами не иначе как «праздник», дальше следует разъяснение шрифтом помельче, что за праздник: «чистокровного конезаводства».
Ходили слухи, что Амиров приготовил сюрприз, что сегодня он явит миру нового Анилина, а может быть, и не одного. Амиров слухов не опровергал, а вся таинственность подготовки подтверждала нешуточность его намерений. Говорили, например, что он самолично ковал своих лошадей, а кузнец был у него на подхвате. Больше того, Амиров на вечернем кормлении собственными руками отмерял всем лошадям овес и лил в него патоку и только размешивать доверял конюхам.
Словом, ждали от завтрашнего дня многого.