Чтение онлайн

Проведя в операционной почти двенадцать часов, Хутен вышел из больницы и сел в свой «вольво». Он страшно устал, но был очень доволен, что сумел удалить глиобластому почти целиком. Еще недавно после такой операции он вернулся бы в свой кабинет и занялся делами, но сейчас он был измотан до предела. Он пытался утешить себя тем, что его выбила из колеи необходимость оперировать друга и коллегу, но в глубине души понимал, что это неправда. Во время любой операции — как только включалась лампа, как только он начинал смотреть в рану сквозь увеличительные стекла микроскопа на обложенную голубоватым бельем опухоль — больной для него как человеческое существо исчезал. Оставалось только операционное поле, маленький прямоугольник живой ткани, чисто медицинская проблема — опухоль, которую надо было резецировать, аневризма, которую следовало клипировать. Правда заключалась в том, что он постарел и сдал. Теперь он уже не мог без устали тянуть весь этот воз круглые сутки, как это было, когда он стал главным хирургом больницы.

Но что греха таить, сегодняшней операцией он мог гордиться. Глядя в микроскоп на небольшое трепанационное отверстие, он рассек твердую мозговую оболочку и раздвинул сильвиеву борозду. Для того чтобы войти в среднюю мозговую ямку, он приподнял и отвел в сторону височную долю. Обнажив опухоль, отделив ее от окружающих здоровых тканей биполярным электрокаутером и обложив шариками, он принялся с помощью ультразвукового аспиратора мелкими порциями удалять опухоль из мозга коллеги. Для того чтобы ориентироваться в массе мозга, Хутен пользовался стереотаксическим зондом, похожим на тонкий электронный термометр. На конце зонда помещались два отражательных шарика, два своеобразных глаза — они фиксировали и выдавали изображения, которые Хутен сравнивал с трехмерным МРТ-изображением на экране, укрепленном у ножного конца операционного стола. Наблюдая положение зонда относительно исходных границ опухоли, Хутен понимал, где находится в данный момент. Это было что-то вроде глобальной системы навигации Джи-пи-эс — только внутри головного мозга. Опухоль и визуально отличалась от окружавшей нормальной ткани более интенсивным серым и пурпурным цветом. Когда Хутен — визуально и по приборам — убедился, что удалил ее настолько, насколько это было возможно, он передал инструменты операционной сестре. «Игры головы» — так называли резиденты эту трехмерную навигационную систему. Поначалу Хутену не нравилась эта новомодная технология — электронная игрушка, замаскированная под операционный инструмент. Однако за пару лет он освоился с этой игрушкой. «Оказывается, даже такой старый пес, как я, может учиться новым фокусам», — подумал Хутен. В течение пяти минут он молчал, сосредоточенно глядя в рану и тщательно орошая ее через тонкий катетер. Сейчас он пытался разглядеть те кусочки опухоли, которые могли ускользнуть от электронного ока приборов и которые он мог теперь обнаружить непосредственно. Хутен искал также мелкие красные капельки — участки возможного кровотечения. В течение этих пяти минут в операционной стояла мертвая тишина. Убедившись, что все в порядке, Хутен сделал знак резиденту: можно зашивать рану.

Несмотря на все это, он прекрасно понимал, что просто физически не мог удалить все клетки глиобластомы. У этой опухоли не было четких контуров и ясных границ, как у некоторых других доброкачественных и злокачественных новообразований. Злокачественные клетки глиобластомы прятались от Хутена в складках и бороздах ткани, определявшей ум и характер упорного, стойкого человека, которым главный хирург искренне восхищался. По пути домой, слушая выпуск Си-эн-эн, Хутен с горечью думал, что, даже сделав все, что было в человеческих силах, он не избавил Пака от опухоли. Иногда остатки опухоли начинали бунтовать тотчас после операции, словно обидевшись на непрошеное вторжение. Иногда же оставшиеся клетки до поры до времени дремали, чтобы потом взорваться яростным ростом.

По радио передавали новости из Афганистана, где шла война с террором, и Хутен вдруг подумал, что глиобластома похожа на законсервированные ячейки «Аль-Каиды». Клетки, как невидимки, прячутся в глубинах мозга и ждут своего часа. Даже после облучения и химиотерапии вероятность рецидива достигала ста процентов. Речь всегда шла не о «если», а о «когда». К несчастью, у подавляющего большинства пациентов опухоль рецидивировала — причем практически в том же месте — в течение нескольких месяцев. Больные могли считать себя счастливчиками, если год после операции проходил без рецидива. Шансов выжить в течение года было не больше тридцати процентов. Пятилетняя выживаемость составляет два процента, да и то Хутен считал, что этим больным был поставлен неверный диагноз.

Но врачи и медицинская наука не опускали руки. Появлялись новые препараты, с помощью которых можно было продлить жизнь больных, и Хутен уже включил Пака в программу клинических испытаний новой вакцины. Образцы ткани опухоли были собраны и отправлены в лабораторию для изготовления индивидуальной вакцины. С ее помощью собственную иммунную систему Пака можно будет мобилизовать на борьбу с опухолью. Вакцина станет опознавательным знаком для лимфоцитов Пака, которым предстоит бороться с опухолевыми клетками. Первую дозу Пак получит через три месяца.

Вакцина была оружием, призванным противостоять еще одному злокачественному свойству глиобластомы — способности подавлять активность иммунной системы больного и бесконтрольно размножаться. Рассказывая студентам о глиобластоме, Хутен, заядлый любитель птиц, всегда сравнивал ее с кукушкой. Кукушка откладывает яйца в гнезда других птиц, заставляя их высиживать своих птенцов. Обман облегчается тем, что яйца кукушки обычно похожи на яйца тех птиц, которые становятся невольными родителями кукушат. Мало того, они вылупляются из яиц раньше, чем птенцы хозяев, превосходят их размерами и скоростью роста. В конечном счете кукушата выбрасывают из гнезда яйца родных птенцов хозяев или их самих, окончательно захватывая чужое гнездо.

Уничтожая белые кровяные клетки своего хозяина, глиобластома ведет себя так же беспощадно, как кукушонок. Правда, в отличие от случая с кукушками, это не доведенный до крайности дарвинизм. Но это доведение организма до такого состояния, при котором он позволяет чужеродным клеткам бесконтрольно размножаться в святая святых — в собственном мозге.

Оперируя глиобластому, Хутен всегда испытывал искушение расширить область резекции, удалить больший объем ткани, чем тот, который отображен на МРТ. Да, возможно, таким путем можно удалить больше злокачественных клеток. Но Хутен понимал, что это не выход. Да, расширенная резекция, наверное, позволила бы уменьшить количество раковых клеток, но зато повысила бы вероятность того, что вынырнувший из анестезиологического тумана Пак перестанет быть прежним Паком. Где-то в глубине тканей его мозга живет невероятно сложная сеть связанных между собой нейронов, определяющая память, личность и способности Суна Пака. К тому же радикализм не уменьшал вероятность рецидива глиобластомы.

Хутен все же надеялся, что операция, облучение, химиотерапия и индивидуальная вакцина — все это вместе даст Паку дополнительный шанс. Может быть, эта вакцина вообще станет прорывом в лечении глиобластомы. А Пак станет первым из тех, кого новое лечение убережет от преждевременной смерти.

Пэт приехала в больницу после обеда и села в кресло в комнате для посетителей. Она вязала серый шарф, ожидая, когда мужа вывезут из операционной. В четыре часа она ушла, чтобы отвезти дочь на урок музыки, а потом вернулась на свою вахту.

Когда Суна перевезли в послеоперационную палату, резиденты осмотрели его, вдоль и поперек изучили историю болезни и, спустившись в комнату ожидания, успокоили Пэт, сказав, что с ее мужем все в порядке. Она была очень удивлена и одновременно тронута, что так много людей проявляют о нем заботу. Пэт тихо плакала, когда к ней вышел Хутен.

Перед отъездом из больницы он решил поговорить с Пэт Пак. Увидев ее плачущей, подошел и обнял ее, забыв, что едва знаком с этой женщиной. Паки никогда не посещали праздничных вечеров, потому что в праздники Сун всегда брал дежурства. Даже тогда, вспоминал Хутен, Сун хотел произвести на него впечатление своим мастерством, даже за счет Пэт и детей. Хутен ощутил укол совести. Собственно, ему было нечего сказать, кроме того, что операция прошла наилучшим образом. Он решил не рисовать слишком розовую картину, хотя и понимал, что Пак со свойственной ему прямотой наверняка рассказал жене о своем состоянии и мрачном прогнозе.

Хутен, правда, сказал, что коллеге повезло — опухоль располагалась не в доминирующем полушарии, поэтому Сун едва ли потеряет способность говорить и понимать речь. Операция прошла безупречно, и он уверен, что у Пака хорошие шансы на сохранение мозговых функций.

— Если вам что-нибудь понадобится, не важно что, звоните, — сказал Хутен. Он записал на оборотной стороне визитки номера своих телефонов, домашнего и сотового, и отдал ее Пэт. После этого он наконец вышел из больницы. Такой свинцовой усталости Хардинг Хутен не испытывал никогда в жизни.

Придя в себя после наркоза, Сун Пак увидел в палате жену и двух дочерей. Видел он не вполне четко, мысли немного путались, но он был страшно рад их видеть. Вглядевшись в их улыбающиеся лица, он глубоко и облегченно вздохнул. Им овладело чувство удивительного умиротворения, редкого покоя.

— Gahm-sah-hahm-ni-da, — хрипло произнес Пак по-корейски. «Спасибо». В горле пересохло, голос прозвучал едва слышно, но слова он произнес отчетливо. Он и сам не понимал, за что благодарит жену и детей и почему говорит по-корейски. Дома они говорили по-английски, переходя на корейский, только когда были наедине с женой или хотели что-то скрыть от детей. Но так вышло само собой: спасибо вам. Он, правда, хотел сказать нечто другое, но почти то же самое — «Я благодарен судьбе».