Чтение онлайн

Выхожу из Вязкого мира.

Несильно – в затылок. Только чтобы отключить ненадолго. Завладеваю автоматом. А «мама» верещит по-поросячьи и дергается, по ее лбу медленно чертит путь тоненькая струйка крови, в глазах – липкий ужас. Предназначенная мне метательная звездочка задела ее скальп, намертво пригвоздив волосы к стене. Попалась, теперь не удерешь в Вязкий мир…

– Молчать! – командую я. – Не двигаться. Руки на колени. Нет, подсунь их под зад и там держи. Попытаешься выдернуть звездочку – застрелю.

– Сынок… – Губы у нее дрожат очень натурально.

– Заткнись.

Я смотрю на нее и не понимаю себя. Затмение нашло, точно. Вот эта толстая лицедейка – моя мать? Да я с куда бОльшим удовольствием записал бы в матери Присциллу О'Нил, а в сестры – так уж и быть – Иоланту Сивоконь! По крайней мере такая родня не вызывала бы во мне чувство мучительного стыда.

– Сынок… – Голос у тетки уже не очень уверенный.

– Молчи! Где твои сыновья, если они у тебя есть? Сданы государству?

Кажется, я попал в цель – она каменеет лицом и разом вываливается из образа:

– Ты не станешь стрелять. У «Аспида» очень громкий бой, глухая услышит. Ну же, попробуй выстрелить! Это твоя смерть.

– Да? – Пошарив в кармане, я достаю подаренный Шуркой Воробьяниновым нож. – А кто мешает мне расправиться с тобой без выстрела? Знаешь, что это за штука?

Она знает.

– Рыпнись только – и я прибью к стенке твои уши.

Как ни странно, эта угроза действует сильнее, чем естественный страх смерти. Надо думать, у тетки хорошо развито воображение. Она представила.

– Теперь отвечай: где моя мать?

– Не знаю.

– Подумай хорошенько.

Отдача у спецножа действительно могучая. Короткий свист, тупой удар – и вылетевшее лезвие застревает в стене десятью сантиметрами выше головы тетки. Новое лезвие с щелчком встает на место выброшенного, и я беру прицел чуть ниже.

– Ну?

– Не знаю! Не знаю! Не знаю! Говорили только, что…

– Что?

– Умерла она в ссылке, вот что! Уже лет десять как. Понятно?

– Кто говорил?

– Начальство. Я случайно услышала.

Что ж, я был готов к этому. Жаль только, что купился на фарс, на минуту позволив себе расслабиться. Но это исправимая ошибка, от нее останется лишь неприятное воспоминание, полное горечи, обиды и боли.

Они убили ее. Вернее, позволили угаснуть где-нибудь в поселке Сугроб, что на берегу моря Сестер Лаптевых, где даже полярным летом небо черно от гнуса, где даже не лишившиеся надежды люди стареют вдвое быстрее, чем везде, а те, кому надеяться не на что – впятеро. Разве у нее была надежда? Она ведь не знала, что нечаянно инициировала меня, пытаясь спасти. Она была уверена, что из ее сына сделают обычного эксмена.

Не надо мне было возвращаться в прошлое – на той дороге сгорели мосты.

Что мне предпринять сейчас – вот вопрос. Драпать?

Не хочу. Слишком часто мне приходилось уносить ноги, надоело. Пора становиться гордым.

Найден ответ не на тот вопрос. Я ведь не спрашивал, каким мне быть…

Удрать – удеру, наверное… А дальше? Посвятить жизнь возмездию? Старательно и планомерно уничтожать личных недругов а-ля граф Монте-Кристо, мститель и наркоман?

Даже не смешно. Нет у меня зла к отдельным людям. Разве что схватиться с тысячеголовой гидрой государственной системы?

Того от меня и ждут Шурка Воробьянинов, Шаляй де-Воляй и все лесные и катакомбные «братья». Мустафа готов подвинуться, он еще не устал надеяться, что когда-нибудь я стану вождем, а не иконой. Они ждут. Они готовы, только что не бьют себя в грудь, как гориллы. Веди нас! Наставь нас! Будь первым среди нас, а уж мы не подведем!..

Не уверен. Откуда я могу знать, кто на что годен, заранее, еще до того как дойдет до драки? Да и драка, если уж разобраться, еще не рентген, чтобы все насквозь высвечивать. Один, может, классный боец, в штурмовой группе ему цены нет, и товарищ он хороший, потому что никогда не сделает гадость из-за мелкой выгоды, и душа компании, а потом вдруг с неприятным удивлением начинаешь осознавать, что все его распрекрасные качества есть лишь инструмент для достижения главной цели – дорваться пограбить после успешного боя. Или поизмываться над пленными. Он и дружит со всеми из расчета: ты – мне, я – тебе. В разведку с ним сходить можно, а стоять бок о бок под расстрелом – испортить себе последние секунды… Другой – трус, за товарищей прячется, а сам душа тонкая, недурные стихи пишет и все про себя распрекрасно понимает, и тошно ему, волком готов завыть, потому что другим он не судья, а себе прокурор. Не вылечится, так застрелится… А третий противен, животное, лопает втихую краденую пайку, пакость сделает не сморгнув, и если пропустит тебя вперед, то только в крематорий или, допустим, для того, чтобы дать сзади пинка, и до чего же странно, что как дойдет до серьезного дела – он ничего, и есть для него, оказывается, поступки запредельные, непозволительные…

Иди поищи ангелов и дьяволов – долго искать придется. Никто не светел, никто не темен, все мы либо пятнистые, либо полосатые. С монохромностью у человеков вообще туго. Потому-то не верится ни в рай, ни ад христианских сектантов, что критерий оценки всегда зависит от конкретной ситуации. Швырни человека в одни условия – там он хорош; вылови его за шкирку, швырни в другое – окажется хуже некуда. Нет, рай и ад – понятия не дискретные, а непрерывные, и нет между ними никакого забора с вратами и привратником, потому что большинство людей по справедливости должно попадать не на шипящую сковородку, и не под пальмовую широколиственную сень, а где-то между…

А примитивные простейшие вроде подвезшего меня шофера, точно знающие, с какой стороны булка намазана маслом, тупые и невероятно самодовольные, ничего не желающие и ни за что не держащиеся, кроме своего уютного шестка до тех пор, пока он уютен? Таких помимо воли приходится называть эксменами – людьми им не стать. Но ведь их большинство! Их всегда было большинство! Если они будут очень недовольны, их можно даже повести за собой, и очень скоро так и будет сделано. Они найдут достойных себя лидеров. Сгоряча они даже будут умирать за них, особенно поначалу, а уж молиться на новых идолов – обязательно!

Но разве мне хочется, чтобы на меня молились? И Шпоньке этого не хочется, и даже Мустафе Безухову, хотя он-то, рассудив логически, смирится с поклонением. Для пользы дела. Удовольствие видеть толпы у своих ног придет потом…

Нет, вряд ли. Отчаявшиеся эксмены скоро попытаются взять свое единственным доступным им способом, но еще скорее им устроят кровавую баню, так что вряд ли удовольствие будет полным и длительным. А уцелевшие в бойне получат-таки статус привилегированных рабов – просто потому, что их ценность возрастет. Не ценится только то, чего избыточно много, а уцелевших эксменов много не будет…

Нет, заведомо обреченное на неуспех восстание – вовсе не то, чего я хочу…

Тогда чего же?

Мировой гармонии, очевидно. Вроде той извечной мечты крепостного мужика о крестьянском рае, о которой я когда-то с удивлением узнал из подпольных книг, подсунутых мне дядей Левой. Должно быть, и африканская полосатая лошадь точно так же мечтает о саванне без львов и гиен, о неизменно сочной траве, о просторных водопоях на берегах никогда не пересыхающей чистой реки, начисто лишенной крокодилов…