Тысяча И Одна Ночь. Книга 9
Шрифт:
И когда Нур-ад-дин завершил свои последние слова и окончил свои нанизанные стихи, дочь везиря сказала про себя: "Клянусь Мессией и истинной верой, этот мусульманин - красивый юноша, по только он, без сомнения, покинутый влюблённый. Посмотреть бы, возлюбленный этого юноши красив ли, как он, и испытывает ли он то же, что этот юноша, или нет? Если его возлюбленный красив, как и он, то этот юноша имеет право лить слезы и сетовать на любовь, а если его возлюбленный не красавец, то погубил он свою жизнь в печалях и лишён вкуса наслаждения..."
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала восемьсот восемьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что дочь везиря говорила про себя: "Если его возлюбленный красив, этот юноша имеет право лить слезы, а если его возлюбленный не красив, он загубил свою жизнь в печалях". А Мариам-кушачницу, жену везиря, перевели во дворец накануне этого дня, и дочь везиря увидела по ней, что у неё стеснилась грудь, и решила пойти к ней и рассказать о деле этого юноши и о том, какие она слышала от него стихи, и не успела она до конца подумать об этих словах, как Ситт-Мариам, жена её отца, прислала за ней, чтобы она развлекла её разговором. И девушка пошла к ней и увидела, что грудь Мариам стеснилась, и слезы текут у неё по щекам, и она плачет сильным плачем, больше которого нет, сдерживая слезы и произнося такие стихи:
"Прошёл мой век, а век любви все длится, И грудь тесна моя от сильной страсти, А сердце плавится от мук разлуки, Надеется, что встречи дни вернутся И будет близость стройной, соразмерной. Не укоряй утратившего сердце, Худого телом от тоски и горя, И не мечи в любовь стрелой упрёков - Ведь в мире нет несчастнее влюблённых, Но горечь страсти кажется нам сладкой".И дочь везиря сказала Ситт-Мариам: "Отчего, о царевна, у тебя стеснена грудь и рассеяны мысли?" И СиттМариам, услышав слова дочери везиря, вспомнила минувшие великие наслаждения и произнесла такие два стиха:
"Терплю по привычке я разлуку с возлюбленным, И слез жемчуга струю я россыпь за россыпью. Быть может, пришлёт Аллах мне помощь - поистине, Все лёгкое он ведь свил под крыльями трудного"."О царевна, - сказала ей дочь везиря, - не будь со стеснённой грудью и пойдём сейчас к окну дворца - у нас в конюшне есть красивый юноша со стройным станом и сладкою речью, и, кажется, он покинутый влюблённый".
– "По какому признаку ты узнала, что он покинутый влюблённый?" - спросила Ситт-Мариам. И дочь везиря сказала: "О царевна, я узнала это потому, что он говорит касыды и стихи в часы ночи и части дня". И СиттМариам подумала про себя: "Если слова дочери везиря истинны, то это примета огорчённого, несчастного Али Нур-ад-дина. Узнать бы, он ли тот юноша, про которого говорит дочь везиря!" И тут усилилась любовь СиттМариам, её безумие, волнение и страсть, и она поднялась в тот же час и минуту, и, подойдя с дочерью везиря к окну, посмотрела в него и увидела, что тот юноша - её возлюбленный и господин Нур-ад-дин. И она пристально всмотрелась в него и узнала его как следует, но только он был больной от великой любви к пей и влюблённости в неё и от огня страсти, мук разлуки и безумия любви и тоски, и увеличилась его худоба, и он начал говорить и сказал:
И, увидев своего господина Нур-ад-дина и услышав его проникающие стихи и дивную прозу, Ситт-Мариам убедилась, что это он, но скрыла своё дело от дочери везиря и сказала ей: "Клянусь Мессией и истинной верой, я не думала, что тебе ведомо о стеснении моей груди!"
А затем она в тот же час и минуту поднялась и отошла от окна и вернулась на своё место, и дочь везиря ушла к своему делу. И Ситт-Мариам выждала некоторое время, и вернулась к окну, и, сев у окна, стала смотреть на своего господина Нур-ад-дина и вглядываться в его тонкость и нежность его свойств, и увидела она, что он подобен луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, но только он вечно печален и струит слезы, так как вспоминает о том, что минуло. И он произносит такие стихи:
"Я питал надежду на близость с милой, и нет её, Но близость к жизни горечью досталась мне. Моих слез потоки напомнит море течением, Но когда я вижу хулителей, я скрываю их. Ах, сгинул бы призвавший день разлуки к нам, Разорвал бы я язык его, попадись он мне! Упрёка нет на днях за то, что сделали, - Напиток мой они смешали с горечью. К кому пойду, когда не к вам направлюсь я? Ведь сердце в ваших я садах оставил вам. Кто защитник мой от обидчика самовластного? Все злее он, когда я власть даю ему. Ему я дух мой отдал, чтоб хранил он дар, Но меня сгубил он и то сгубил, что я дал ему. Я истратил жизнь, чтоб любить его. О, если бы Мне близость дали взамен того, что истратил я! О газеленок, в сердце пребывающий, Достаточно разлуки я испробовал! Ты тот, чей лик красоты все собрал в себе, Но все терпенье на него растратил я. Поселил я в сердце его моем - поселилось там Испытание, но доволен я поселившимся, Течёт слеза, как море полноводное, Если б знал дорогу, поистине, я бы шёл по ней. И боялся я, и страшился я, что умру в тоске И все уйдёт, на что имел надежду я".И когда Мариам услышала от Нур-ад-дина, влюблённого, покинутого, это стихотворение, пришло к ней из-за его слов сострадание, и она пролила из глаз слезы и произнесла такое двустишие:
"Стремилась к любимым я, но лишь увидала их, Смутилась я, потеряв над сердцем и взором власть. Упрёки готовила я целыми свитками, Когда же мы встретились, ни звука я не нашла".И Нур-ад-дин, услышав слова Ситт-Мариам, узнал её, и заплакал сильным плачем и воскликнул: "Клянусь Аллахом, это звук голоса Ситт-Мариам-кушачницы - без сомнения и колебания и метания камней в неведомое..."
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала восемьсот восемьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Нур-ад-дин, услышав, что Мариам произносит стихи, воскликнул про себя: "Поистине, это звук голоса Ситт-Мариам, без сомнения и колебания и метания камней в неизвестное! Посмотреть бы, правильно ли моё предположение, действительно ли это она или кто-нибудь другой!" И потом усилилась печаль Нур-ад-дина, и он заохал и произнёс такие стихи:
"Увидел раз хуливший за страсть меня, Что встретил на просторе я милую И не сказал ни слова упрёка ей: Упрёки ведь - леченье тоскующих. И молвил он: "Молчишь почему, скажи, И верного не можешь ответа дать?" И молвил я; "О ты, что не ведаешь Чувств любящих и в них сомневаешься! Влюблённых признак, страсти примета их - Молчание при встрече с любимыми".А когда он окончил свои стихи, Ситт-Мариам принесла чернильницу и бумагу и написала в ней после священных слов: "А затем - привет на тебе Аллаха и милость его и благословенье! Сообщаю тебе, что невольница Мариам тебя приветствует и что велика по тебе её тоска, и вот её послание к тебе. В минуту, когда эта бумажка попадёт к тебе в руки, тотчас же и немедленно поднимайся и займись тем, чего Мариам от тебя хочет, с крайней заботой, и берегись ослушаться её или заснуть. Когда пройдёт первая треть ночи (а этот час - самое счастливое время), у тебя не будет иного дела, кроме как оседлать обоих коней и выйти с ними за город, и всякому, кто спросит: "Куда ты идёшь?", отвечай: "Я иду их поводить". Если ты так скажешь, тебя не задержит никто: жители этого города уверены, что ворота заперты".
И потом Ситт-Мариам завернула бумажку в шёлковый платок и бросила её Нур-ад-дину из окна, и Нур-аддин взял её, и прочитал, и понял, что в ней содержится, и узнал почерк Ситт-Мариам. И он поцеловал записку, и приложил её ко лбу между глаз, и вспомнил былую приятную близость, и, пролив слезы из глаз, произнёс такое двустишие:
"Пришло к нам послание от вас в ночном сумраке, Тоску взволновав по вас во мне, изнурив меня. И жизнь мне напомнила, прошедшую в близости, Хвала же владыке, мне разлуку пославшему!"