Тысяча и одна ночь
Шрифт:
И дети купцов сели на ослов и мулов, и Нур-ад-дин тоже сел на мула и отправился с ними в сад, где было все, что желательно душе и услаждает очи. Там были высокие колонны и строения, уходящие ввысь, и были у сада сводчатые ворота, подобные портику во дворце, и лазоревые ворота, подобные вратам райских садов, привратника которых звали Ридван, а над ними было сто палок с виноградными лозами всевозможных цветов: красных, подобных кораллам, чёрных, точно носы негров, и белых, как голубиные яйца. И были там сливы, гранаты и груши, абрикосы и яблоки – все это разных родов и разнообразных цветов, купами и отдельно…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала восемьсот шестьдесят четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что дети купцов, войдя в сад, увидели в нем полностью все, чего желают уста и язык, и нашли там и разноцветный виноград, кучами и отдельно, как сказал о нем поэт:
Виноград вот, а вкус его – вкус напитка,Цветом мрачен и ворону он подобен.Средь листвы своей вырос он, и ты видишь —Пальцам женщин подобен он в тёмной краске.И сказал о нем также другой поэт:
Вот лозы – с палочек своих свисая,Они меня напомнят худобою.Напомнят они мёд и воду в кружкеИ, бывши суслом, обратятся в вина.И потом юноши пришли к беседке в саду и увидели Ридвана, привратника сада, который сидел в этой беседке, точно он, Ридван, – страж райских садов. И они увидели, что на этой беседке написаны такие стихи:
Аллах, напои тот сад, где кисти свисают вниз,И ветки, упившись сильно, с ними склоняются.Когда ж заплясать заставит ветки рука ветров»Украсит их дождь с небес жемчужными точками.А внутри беседки они увидели такие написанные стихи:
Войдём с тобой, приятель, в прекрасный сад —Заботы ржу снять сможет он с сердца нам.Там ветерок, идя, запинается,И все цветы в руках улыбаются.И были в этом саду плоды разнообразные и птицы всех родов и цветов: вяхири, соловьи, певчие куропатки, горлинки и голуби, что воркуют на ветвях, а в каналах его была вода текучая, и блистали эти потоки цветами и плодами услаждающими, подобно тому, как сказал поэт:
Ветерок в ветвях пролетел его, и сходство естьВ них с красавицей, что в одежде пышной качается.А ручьи его нам мечи напомнят, коль вынут ихРуки витязей из теснины ножен, хранящих их.И также сказал о нем поэт:
Под ветвями струй протянулся ток, и вечно онОтражает образ прекрасный их в глубине своей.Но, смекнувши, ветер из ревности полетел к ветвям,И сейчас же их от сближения отклонил он с ним.А на деревьях в этом саду было каждого плода по паре, и были в нем гранаты, похожие на кайраванские шарики, как сказал поэт и отличился:
Вот гранаты с тончайшей кожей; сходныС грудями девы, выступят коль округло.Когда очистишь их, они покажутНам яхонты, смущающие рассудок.А также сказал о них поэт:
О круглая! Всякому, кто к ней в глубину проник,Покажет она рубины в складках из Абкара.Гранат! Я его сравнил, когда увидал егоС грудями невинных дев иль с мраморным куполом.Больного в нем исцеленье, здравие для него,О нем изречение пророка пречистого.О нем говорит Аллах – высоко возвышен он! —Слова столь глубокие в писанье начертанном.И были в этом саду яблоки – сахарные, мускусные и даманийские, ошеломляющие взор, как сказал о них поэт:
Вот яблоко двух цветов – напомнит смотрящемуЛюбимого с любящим ланиты, что встретились.На ветке они блестят, в чудесном несходные.Один из них тёмен, а другой – в нем сияние.Обнялись они, и вдруг доносчик их испугал:Один покраснел, смутясь, другой побледнел в тоске.И были в этом саду абрикосы, миндальные и камфарные, из Гиляна и Айн-Таба, и сказал о них поэт:
Вот абрикос миндальный – как влюблённый он,Когда пришёл любимый и смутил его.А влюблённого в нем довольно качеств, поистине:Лицом он жёлт, и разбито сердце всегда его.И сказал о них другой и отличился:
Взгляни на абрикос ты: цветы его —Сады, чей блеск глаза людей радует.Как яркие светила, блестят они,Гордятся ветки блеском их средь листвы.И были в этом саду сливы, вишни и виноград, исцеляющий больного от недугов и отводящий от головы жёлчь и головокружение, а смоквы на ветвях – красные и зеленые – смущали разум и взоры, как сказал о них поэт:
И мнится, что смоквы, когда видно в них белоеИ вместе зеленое среди листвы дерева, —То румов сыны на вышках грозных дворцов стоят,Когда опустилась ночь, и настороже они.А другой сказал и отличился:
Привет наш смоквам, что пришлиНа блюде в ровных кучках к нам,Подобны скатерти они,Что свёрнута, хоть нет колец.А другой сказал и отличился:
Насладись же смоквой, прекрасной вкусом, одетоюДивной прелестью и сближающей внешность с сущностью.Вкушая их, когда ты их попробуешь,Ты ромашки запах, вкус сахара почувствуешьКогда же на подносы высыпают их,Ты шарам из шелка зеленого уподобишь их.А как прекрасны стихи кого-то из поэтов:
Сказали они (а любит сердце моё вкушатьДругие плоды, не те, что им так приятны):«Скажи, почему ты любишь смокву?» И молвил я:«Один любит смоквы, а другой – сикоморы».Но ещё лучше слова другого:
Мне нравится смоква лучше всяких других плодов,Доспеет когда, листвой обвившись блестящей.Она – как молящийся, а тучи над ним дождят,И льют своих слез струи, страшатся Аллаха.И были в этом саду груши – тирские, алеппские и румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно…»
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала восемьсот шестьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда пришли в сад, увидали там плоды, которые мы упомянули, и нашли груши тирские, алеппские и румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно, жёлтые и зеленые, ошеломляющие взор. И поэт сказал о них: