Чтение онлайн

Ян Вицен изо дня в день точил в Дебрецене пушечные снаряды, а их — все нехватка. По вечерам он говаривал: «Если так дело пойдет, домой уже не ворочусь, останусь на Мадьярах. Пускай братья с сестрами поделят имущество, поле возделывают, я мешать им не стану. Женюсь тут на Марте Колач, нарожаем с ней детей и уж как-нибудь вытянем». Но Марта Колач была по сердцу и Беле Доди, тоже точившему снаряды на том же заводе. Всякий день задирал он Яна Вицена, потешался над ним и делал все ему в пику. Как-то утром Бела толкнул Яна, и тот упал в большой чан с керосином, в котором Марта Колач вместе с другими девушками мыла и чистила детали машин. Керосин выплеснулся и обрызгал девушек. Марта Колач испуганно закричала. Ян Вицен поднялся, прыгнул на хохотавшего Белу Доди и, прежде чем тот опомнился, сунул его головой прямо в керосин. Но Доди, увернувшись, увлек за собой и Яна Вицена. Оба выкупались в керосине, а рабочие вдосталь натешились. Одна Марта стояла безмолвно, испуганно прикрывала рот, чтобы вновь не закричать. И уж конечно, добром бы это не кончилось, не посети завод как раз в этот час генерал Тот. Мужчины едва успели разнять Вицена и Доди, с которых струями стекал керосин. Но мастер, к счастью, ничего не заметил, поскольку радостно протягивал в руки генералу Тоту большой снаряд со словами: «Это вам маленький подарок от нас, защитник вы наш!» — «О, о, о! — воскликнул восторженно генерал и обратился ко всем с короткой речью: — Благодарю за прекрасный сувенир! Я способен оценить его надлежащим образом… Отечество благодарит вас за превосходные ядра! Да будет наше пушечное ядро тверже гранита! Да убоится грозных ядер наших любая вражья рать! Ура, ура, ура!» Напуганные генералом рабочие затравленно повторяли: «Ура, ура, ура!» Тонкий, пискливый голос мастера перекрывал всех. Генерал со снарядом в охапке подал некоторым руку, потом резко козырнул и, чеканя парадный шаг, направился к выходу. Не сразу мастер подладил свой шаг к генеральскому, а когда наконец изловчился, у генерала из рук выскользнул снаряд и угодил прямо мастеру на ступню. Мастер взвыл и с искаженным от боли лицом снова подал снаряд генералу. Тот похлопал его, прижимая к груди, и под конец поцеловал. «С такими отличными, крепкими ядрами мне ничего не страшно!» Потом наклонившись доверительно к мастеру, шепнул ему на ухо: «А вообще-то я, мой милый, ого-го какой мужик — хоть через овин перекинь — не моргну!» А возле Яна Вицена тем часом уже стояла Марта Колач и обтирала его сухой тряпкой. В глазах у нее играла приветливая улыбка, руки источали тепло, движения — ласковость.

Бела Доди закусил губу, и в рот опять попал керосин. Он злобно сплюнул.

Плен, стало быть, разлучил Ондро и Феро Вилишей.

Ондро работал на поле у помещика Паланко и не мог надивиться на прекрасную и тучную украинскую землю. Служанка Маруся не раз подмечала, как он украдкой гладит пахучий чернозем, как, просеивая сквозь пальцы, вдыхает его аромат. «Грустно тебе, Андрей, грустно?» — спросила как-то Маруся, а Ондро лишь тяжко вздохнул. Он поглядел в Марусины колдовские глаза, легонько погладил ее черные волосы и провел пальцем по влажным губам. Она укусила его за палец, прижалась к руке, а когда он обнял ее, рассмеялась у него на груди. «Домой мне хочется, домой!» — сказал он тихо, а Маруся смеялась еще пуще.

Феро Вилиш застрял в самом Киеве. Сначала подметал улицы, потом работал на молочной фабрике. Повстречался там с большевиками. Казалось, они ничуть не смущались его, поскольку беседовали при нем в открытую. Он слушал их с недоверием, дивился тому, что они говорили, но возражать им не смел. Когда его спрашивали, кто он, откуда и что делал дома, он отвечал смело и искренне. Они поверили ему и год спустя стали приглашать на свои тайные сходки. Там он узнал, что они хотят свергнуть царя, а царизм смести революцией. Поначалу у него от страха сжималось сердце, но мало-помалу он освоился. Выучил наизусть их программу, и слова «Ленин, партия, пролетариат, революция», услышанные им впервые на собраниях, уже не звучали для него вчуже. Он и не заметил, как стал верить большевикам.

Мария Радкова почти отчаялась, поглядев на себя в зеркало. Лицо исхудалое, глаза запавшие, с синими подглазьями, тело изможденное, все ее желания остыли, притупились. В кухне над настоями лечебных трав покашливала недужная мать. Мария отбросила зеркало, приникла к изголовью кровати и тихо расплакалась. Всякий вечер ее одолевало бессилие, и тело после изнурительной смены на бумажной фабрике отказывалось повиноваться. Но необыкновенным усилием воли она переламывала себя, самоотверженно поднималась и выходила в город. С горстью мелочи обегала лавки и, раздобыв наконец малость молока, хлеба и картошки, уже чувствовала смертельную усталость. Кое-когда в дверь стучались торговцы из-под полы, ростовщики, перекупщики и за большие деньги предлагали продукты, обувь, одежду или топливо. Но заламывали столько, что и подумать было страшно. По воскресеньям с больной матерью выбирались они в ближние села и пытались купить чего-нибудь у крестьян. Но деньги словно потеряли цену — крестьяне не желали ничего продавать. После изнурительных воскресных походов — если сжаливались над ними две-три крестьянки — они возвращались домой с небольшим количеством яиц в узелках, с горсткой муки, с отощалой курчонкой или несколькими кило картошки. В Белом Потоке она на коленях умолила лесничего Маруньяка, двоюродного брата матери, раздобыть для них воз дров. Они с матерью плакали от радости, когда дрова были сгружены и наполнили своим ароматом маленький дворик. По вечерам они потихоньку пилили, рубили и штабелями укладывали поленья. Хотя Мария и ложилась в постель донельзя усталая после рабочего дня, случалось, что не могла сомкнуть глаз всю ночь напролет. Мерещились ей дикие и страшные видения. Не раз представляла она Петера Пиханду убитым на поле, обезглавленным, без руки или ноги, а себя в холодном застенке. «А может, он уже мертвый, — пробуждалась она от полусна, — может, его убили где-то на чужбине. Или меня совсем забыл, — скулила она в скомканную подушку. — Забыл окончательно, нашел другую девушку, той теперь заглядывает в глаза, шепчет жаркие слова и уже никогда не вернется. Нет, нет, нет, — восставала она, впиваясь пальцами в соломенный тюфяк. — Петер жив, жив и каждый день думает обо мне. Он вот-вот отзовется или приедет, явится нежданно-негаданно и сожмет меня в объятиях…» Рано утром, пожалуй, она и могла бы уснуть, да надо было вставать. С отвращением подымалась она с постели. Равнодушно, нехотя одевалась. И неприметно улыбалась только тогда, когда снова вспоминала о Петере и про себя повторяла: «Ему еще хуже! Ему куда тяжелее приходится! Нет, нет, я тоже не поддамся!»

Жандармы и их пособники так и шныряли от дома к дому, реквизируя у крестьян зерно. Кристина Митронова в отчаянии повисла у пристава на руке, рывком поворотила его к себе и указала на три мешка зерна, оставленных ей в амбаре: «Уж никак этим прикажете нам кормиться до нового урожая? Мой муж воюет в Галиции или еще где у черта на куличках — в Бессарабии, в Сербии, не то на итальянском фронте, а вы меня тут обираете?» Жандарм дернул рукой, высвободился и строго сказал: «Таков приказ! За реквизированное зерно получите деньги!» — «А на кой ляд они мне?! — выкрикнула Кристина. — Все равно нигде ничего не достать. Не у перекупщиков же покупать? Тогда и дом пришлось бы вскорости продать, а все одно подохли бы с голоду!» Жандарм обронил скупо: «Война есть война!» — кивнул своим, и все двинулись к соседнему дому.

Само Пиханда молча стоял в пустой и притихшей мельнице. Он уже давно отвел речную воду, и колесо перестало вертеться. Ян Аноста, возвращавшийся как-то пешком с железной дороги, остановился на мельнице и язвительно заметил: «Эх ты, мельник без муки!» Пиханда обвел руками опустевшую мельницу и сказал, задетый за живое: «Ты что ж, известняк мне прикажешь молоть?» — «И не подумаю, — возразил Аноста. — Просто знаю одно: будет еще хуже… Глядишь, придется таскать рыбу из рек и зверей из лесов… А когда и то изведем, накинемся на лесные плоды и коренья. Но запросто может стать, что нам и это запретят». Пиханда повернулся к Аносте с недоуменной улыбкой: «Интересно знать, кто это может нам запретить?!» — «Война, голубчик, война! Нашлют солдат и на нас!» — «Надо будет, подымусь и против войны!» — сказал Пиханда. «Против войны не больно-то попрешь! — ухмыльнулся Аноста и, примостившись на весах, стал скручивать цигарку. — Нужно подняться против тех, кто войну затеял и не намерен с ней кончать». Само взял у Аносты из руки уже дымившуюся цигарку и затянулся. «Тогда надо убить императора!» — сказал он раздумчиво и возвратил цигарку Аносте. «Одного убьешь — двух на престол посадят!» — рассмеялся Аноста. «А ты разве знаешь, что надо делать?» — спросил недоверчиво Само Пиханда. «Пока не знаю, но не сегодня-завтра все до этого дойдем!» — сказал Аноста и протянул цигарку Пиханде, подсевшему к нему на весы. Так они сидели, курили, затягиваясь от одной цигарки, а за их спинами скрипел распахнутым окном ветер.

Отдельные сообщения с полей сражений — от февраля по сентябрь 1916 года.

Париж, 6 марта. Наступление немцев на Верден по-прежнему не приносит успеха. Наши войска героически отбивают яростные атаки противника. Потери с обеих сторон значительные.

Берлин, 30 апреля. По достоверным сведениям, пасхальное восстание ирландцев, добивающихся независимости страны, было потоплено в крови британскими войсками.

Лондон, 25 марта. На Салоиикском фронте в Южной Фракии началось наступление германских и болгарских войск.

Петроград, 10 июня. Неожиданное наступление русских войск в Галиции продолжается успешно. Австро-венгерские войска отступили, понеся значительные потери.

Рим, 29 июня. Мощное наступление войск Антанты на реке Сомме оглушило неприятеля. В первые же дни противник понес большие потери.

Вена, 30 августа. Румынские войска предприняли наступательные операции против Австро-Венгрии, стремясь захватить Семиградье. Однако наши войска не дали себя застигнуть врасплох и доблестно остановили продвижение противника.

Париж, 25 сентября. Войска Антанты захватили германские колонии в Восточной Африке. Германская армия, понеся значительные потери, отступила в глубь страны.

Вена, 30 сентября. Наши войска и германские части успешно наступают на Румынском фронте. На многих участках неприятель в панике отступает перед героическим натиском наших войск, подкрепленным значительным превосходством в технике.

Париж, 30 сентября. Британские танки на Западном фронте предприняли наступление против германских войск. Новый тип оружия вызвал растерянность в рядах противника.

В девять часов утра в трактир к Гершу вошли двадцать пять до зубов вооруженных жандармов, а перед трактиром в ожидании их остановились две лошадиные запряжки. Жандармы уничтожили у корчмаря все припасы, напились вдосталь пива и окружили костел. Пристав показал священнику Доманцу предписание и беспокойно затоптался на месте. Священник Доманец прочитал бумагу, едва удержав ее в трясущихся руках, и, чуть помедлив, сокрушенно сказал: «На то воля божия!» Он осенил себя крестом, вернул бумагу приставу и, поглядев на колокольню, добавил: «Но прежде чем сбросите их, дозвольте в них зазвонить». Пристав кивнул и сделал знак рукой подчиненным. Четверо жандармов взбежали на колокольню, раскачали колокола и пронзительно затрезвонили. К костелу стали стекаться женщины, дети и мужики. Жандармы примкнули к ружьям штыки. Священник Доманец стоял недвижно, лишь глаза налились слезами. Внезапно колокола стихли, окна на башне распахнулись, и следом на землю упал самый малый звон. Люди внизу охнули, сгрудились вместе, многие женщины заголосили. Когда уже и четвертый звон лежал на земле, жандармы погрузили их на одну из подвод и двинулись к евангелической церкви. У храма их дожидался священник Крептух. Он прочитал предписание, спокойно вернул его, осенил себя крестом и попросил пристава: «Дозвольте напоследок и в эти зазвонить». Пристав кивнул снова и сделал знак рукою подчиненным. Вскоре колокола затрезвонили. — Народ вокруг опять загомонил, поднялся недовольный гул, женщины плакали, дети вне себя визжали. Священник Крептух с достоинством вошел в раскрытые двери церкви, прошел к алтарю, опустился на колени и стал творить молитву. Люди пытались протиснуться к нему в церковь и лишь тогда, когда пристав выстрелил в воздух, остановились и попятились. Колокола стихли, окна на башне распахнулись, и самый малый звон вылетел в оконный проем. Он переворачивался в воздухе, кувыркался, и его язык благовестил до тех пор, пока колокол глухо не упал в траву. Народ вокруг охнул, гомон усилился, женщины завыли, заскулили, заломили руки высоко над головами, а малые дети опять развизжались. Жандармы залязгали штыками, выступили вперед, и острия их оружий почти уперлись в женские груди. Раздались выкрики: «Долой войну!», «Пусть воюют господа!», «Сына у меня убили!», «Дети мои, сироты, отца у вас извели!» Женщины стали проталкиваться между штыками и отступили лишь тогда, когда пристав снова выстрелил. Тем временем глухо плюхнулся в траву второй звон, и в окне колокольни предстал взору третий. Анна Жуфанкова вырвалась вперед, пригнувшись, нырнула под штыки и в один миг оказалась за спинами жандармов. «Задержите ее!» — раздались выкрики. Двое-трое жандармов повернулись, шагнули к Анне Жуфанковой, но тут же остановились. Анна Жуфанкова стояла на том самом месте, куда падали колокола. Вдруг она пронзительно выкрикнула: «Сына моего вы замучили, сына моего погубили!» Развела руки, раскрыв объятия падающему колоколу, что отлепился от башенного окна, и опять воскликнула: «Сын мой, Палько, иду к тебе!» Пораженный народ вокруг испуганно безмолвствовал. Мгновение могло казаться, что Анна Жуфанкова и впрямь поймает руками большой колокол, удержит его на весу, а потом мягко положит в траву. Но колокол надвое разрубил объятие женщины и всей своей тяжестью вмял ее в землю. Народ сперва лишь тихо охнул. Жандармы, забыв про осторожность, опустили штыки и от ужаса остолбенели. Но уже минуту спустя женщины и дети неистово закричали, завизжали, завыли. Все большим кольцом обступили колокола и раздавленную Анну Жуфанкову. Ни у кого не хватало духу приблизиться к ней. С башни сбежал запыхавшийся жандарм и объявил своему начальнику: «Самый большой колокол не удается сбросить, не проходит в окно!» Пристав кивнул с пониманием, и жандарм только сейчас узрел недвижимую Анну. Он дернулся всем телом и в ужасе закрыл рот. Тихо охнул, отвернулся. В дверях церкви показался священник Крептух. Перепуганный жандарм указал на страдалицу. Священник обмер, плотно сжал губы и стал протискиваться сквозь толпу к покойной. Он опустился возле нее на колени, взял ее руку и послушал пульс. А уж потом прикрыл ей глаза, осенил крестным знамением, встал и тихо сказал: «Душа ее уже в царствии небесном, позаботьтесь о ее теле!» Он прошел к храму меж плачущими и причитающими женщинами, но в дверях путь ему преградил Само Пиханда. «Вы, значит, тоже войне потворствуете, на это есть и ваше благословение, — сказал он со злой ухмылкой. — Ведь наши сыновья пулями из этих колоколов будут убивать себе подобных». Священник не ответил, лишь покорно склонил голову и вошел в храм.

Само Пиханде все чаще снились кровавые сны. Многие были такими упорными, что он стал их бояться и утром вспоминал о них с неприязнью. Он не осмеливался рассказать о них даже Марии, изо дня в день горевавшей по трем своим сыновьям. Само спешил убраться на пустую мельницу, но и там, как бы исподтишка и незаметно, сны вновь подкрадывались к нему. В снах он ночи напролет воевал с неприятелем неподалеку от мельницы. Строчил из пулемета и отбивал атаки. И пока вражьи пули щадили его, пролетая мимо, он сеял смерть полными пригоршнями. Зачастую после ночного боя с противником землю вокруг мельницы сплошь усеивали трупы. Он убивал без колебаний и содрогнулся лишь тогда, когда уложил собственных сыновей. Сердце его разрывалось от горя. Рыдая над сыновьями, он пытался воскресить их, но все его усилия были напрасны. Пришлось похоронить их тайком и немедля, чтоб трупы не нашла родная мать. О таких снах, он, конечно, не рассказывал жене и, проснувшись посреди ночи, старался не шелохнуться, даже не издать громкого вздоха — не то жена, пробудившись, начнет его расспрашивать. Обычно до самого рассвета лежал неподвижно, с открытыми глазами, и ночь, словно бы в наказание, сделалась для него пыткой. Одному Аносте он как-то рассказал сон о том, как вознамерился убить императора. А дело было так: купил он на черном рынке десять гранат и десять оштепков [126] . Разрезал оштепки пополам, вынул из них нутро и вложил туда гранаты. Обвязал их ленточкой, завязал ленту бантиком, положил все в рюкзак, взвалил его на спину и отправился в Вену. Постучал в императоровы ворота и сказал постовому: «Я несу императору гостинец от липтовчан!» К императору его пропустили и дозволили с поклоном подарить оштепки. Само, протягивая гостинец, промолвил: «Пусть вечно здравствует наш император!» Император, невесть почему, погрозил Само пальцем, взял оштепки, набитые гранатами, и с укором сказал: «О, мой подданный, нам ведь хорошо известно, что здравствовать вечно невозможно. Стало быть, здравствовать не вечно, а лишь столько, сколько возможно. У человека есть костяк, который выдержит и двести пятьдесят, и триста лет, но мало кто им в полную меру попользовался. А вот я постараюсь!» Император хвастливо осклабился, вытащил из рюкзака оштепок, проглотил его и тут же взорвался… Аноста посмеялся сну Само, а потом, посерьезнев, сказал: «Настанет время — будем на «ты» с императором!» А вскорости Само Пиханда и вовсе был потрясен: престарелый император Франц Иосиф действительно помер! Какое-то время Само не покидало неприятное чувство, будто и он причастен к его кончине. Потом он успокоился. А вот Ян Аноста весело опять посмеялся и сказал Пиханде доверительно: «Ну, не говорил я тебе, что нехватки в императорах нету?! Нынче на престол взошел Карол [127] , так что можешь опять видеть сны!»