Чтение онлайн

Легли они в семь вечера, и старый итальянец, что напоил их до этого козьим молоком, повел свой рассказ. «Коза у меня всего одна, но дою ее всегда поутру, потому как больше молока мне не надобно. Молоко пью только вечером, да и то — самую малость, и ем мало, потому как потом мне ни за что не уснуть. Давеча принесли мне гостинец со свадьбы выходила замуж девка из родни, и весь этот гостинец я съел. Лег в семь вечера, после вина-то враз започил, да уж в девять проснулся и подумал, что утро. Встал вздул огонь подоил козу и вдруг смекнул, язви их душу, что только вечер… Сплю-то всего ничего! Старость спать не дает глаза отворяет!..» Старик толковал бы и дальше кабы Карола Пиханду, Юрая Вицена и еще троих солдат в комнатенке не сморил сон. Итальянец высунулся из двери, а увидев, что и часовой уснул, лишь махнул рукой, прошел мимо него и полез на чердак в сено. В пять утра была тревога, так как итальянцы отравили всю долину ядовитыми газами. У солдат слезились глаза, и они теряли зрение. Старый итальянец так перепугался, что оступился на лестнице, упал и свернул себе шею. Коза осиротела. Солдат в противогазе сперва думал отпустить ее, а потом привел в полевую кухню. Сотни полуослепших солдат, среди них и Карола Пиханду и Юрая Вицена, распихали по вагонам и отправили на лечение в Вену. Две недели доктора закапывали им лекарство в глаза, пока они вновь не прозрели. Но терпеть стоило — им дали отпуск. «Боже, не может этого быть!» — вздохнул Карой Пиханда на станции в Кралёвой Леготе и уставился на Юрая Вицена, который тоже изумленно таращил глаза. «Во сне это или наяву?!» — пробормотал Юрай Вицен под нос и ущипнул себя за щеку. И лицо у него прояснилось, и глаза засмеялись. «Ура, мы дома! — крикнул он громогласно. — Ведь три года здесь не были!» Карол и Юрай обменялись взглядами, прослезились, обнялись крепко и зашагали в родную деревушку — к родным и близким. Они свалились на них как снег на голову: кто чуть в обморок не упал, а кого и вовсе едва кондрашка не хватил от негаданной радости. «Неужто войне конец?» — вырвалось у Марии Пихандовой при виде сына, и лишь минуту спустя она охнула и закричала. Кинулась к нему на грудь и жалобно расплакалась. Потом затискала обоих в объятиях и силком затащила на мельницу и Юрая. Само Пиханде слезы тоже замутили глаза, и он за малым не отсек себе топором палец, торопясь наколоть дров и подживить огонь в печи, чтобы еда поскорей согрелась. Тринадцатилетний Марек не спускал с брата глаз и без устали выспрашивал да выспрашивал обо всем. «Похоже, что и ты б пошел воевать!» — сказал со смехом Карол. «Хоть сейчас!» — выразил готовность Марек. «Дурачина ты, простофиля!» — одернула его мать… И вот Карол Пиханда и Юрай Вицен с месяц наслаждались жизнью: помогали родителям в поле, несколько раз нагружались в корчме с приятелями и что ни вечер засыпали в постели зазнобушки. И не заметили даже, как затянули на неделю побывку. Уложились наскоро, простились с родными и в великой спешке отправились в свою роту. Там их сперва чуть не расстреляли в наказанье, а потом приговор отменили и без промедления погнали на передовую. Итальянцы яростно сопротивлялись. Наши предпринимали смелые атаки. У Пьяве убитые плавали в собственной крови. Карол Пиханда и Юрай Вицен сражались плечом к плечу денно и нощно. Но в ноябре месяце тысяча девятьсот семнадцатого года их ранило. Обоих в один день, в один час, в одну минуту и даже в одну секунду. Осколки одного и того же артиллерийского снаряда вспороли Каролу Пиханде живот и разорвали кишки. Сначала он потерял сознание, потом пришел в себя. Но в военном лазарете, куда был доставлен, снова лишился чувств. Другим осколком покалечило Юраю правую ногу под коленом. Положили его в тот же самый лазарет, что и Пиханду, и даже койки их оказались рядом. «И ты тут?» — спросил Карол друга, вновь очнувшись. «Уже почти час гляжу на тебя», — сказал Юрай и взвыл от боли. «Больно?» — спросил Карол. «Жуть!» — признался Юрай. «А я уже ничего не чувствую», — сказал Карол. Пришли трое военных врачей. Осмотрели Карола, покачали над ним головами, велели его перебинтовать и повернулись к Юраю. Они бережно касались его раненой ноги, но он все равно ревел от боли. Карол на соседней постели тихонько запел. Юрай сжал зубы и со слезами на глазах спросил врачей: «Отрежете мне ногу, да?» Один из них похлопал его по плечу: «Лежите спокойно, постараемся помочь вам. Операция будет сегодня». «Вы что, отрежете мне ногу?!» — кричал Юрай. «Тихо, тихо!» — унимал его врач. А Карол рядом продолжал петь:

Врачи ушли, Карол ненадолго умолк. «Знаешь, должно быть, я умру во время операции, — отозвался Юрай Вицен. И, тяжело вздохнув, продолжал — Мне ничего не останется, как только умереть, потому что без ноги я жить не смогу». Карол не ответил, лишь снова негромко запел. Вскоре пришли санитары, переложили Юрая на носилки, потревожив при этом ногу. Юрай кричал и выл от боли, а Карол не переставая пел. Уже завечерело, когда истерзанного Юрая принесли назад. Он долго лежал недвижно на спине и потихоньку плакал. Потом повернул голову к Каролу Пиханде и хриплым голосом сказал: «Отрезали мне ногу, Карол!» Он сглотнул судорожно, шмыгнул носом и, приподнявшись на локте, поглядел на Карола. «Слышишь, — крикнул Юрай Вицен, — ногу отрезали!» Карол Пиханда не ответил — он был мертв.

Пушечных снарядов требовалось все больше и больше, и потому Ян Вицен точил их с утра до вечера, с понедельника до субботы, а случалось — и в воскресепье. Редко ему выпадало счастье умчаться с Мартой Колач за город, растянуться в редкой рощице на траве и глядеть, как над Дебреценом заходит солнце. Рука в руке, нога к ноге, голова к голове. Шуршание ветра в кронах дерев усыпляло возлюбленных… Ян Вицен жмурился от багряного солнца и вдруг вспомнил мать, отца и то, как когда-то, много лет назад, у Ямницких занялось гумно. Пожар потушили, и ввысь торчали только черные обугленные бревна, которые все еще исходили беловатым дымком. На следующее утро Ян вместе с дружками лазил вверх-вниз по бревнам и вымазался дочерна. От выволочки его спасло лишь одно: он с Ковачиком лучше всех пел в костеле… Ян Вицен тяжело вздохнул; Марта Колач села. Они поглядели друг на друга, на закатное солнце, оба согласно кивнули, встали и побрели в город. У входа в кофейню «Лолита» их учтиво приветствовал, отвесив глубокий поклон, бывший Мартин воздыхатель Бела Доди. С некоторых пор с этим вспыльчивым пареньком, по всей видимости, что-то произошло: он вдруг стал по-дружески доверительно относиться к Яну Вицену. То пригласит его опрокинуть стопочку — и непременно за свой счет, то сыграть в кегли — и постыдно при этом проигрывает, — а кое-когда и ловить рыбу, которую он глушил динамитом в тихой и далекой заводи небольшой речушки. Ян Вицен мучительно сносил его дружбу. И вот однажды Бела, думая, что уже добился полного доверия Яна, сунул ему в руку брусок динамита, зажег фитиль и сказал: «Кинь, как только крикну тебе!» Однако Бела Доди, пристально следивший за Яном Виценом, был так захвачен ожиданием взрыва в руке соперника, что и не заметил, как огонь подобрался к динамиту в его собственной. Взрывом отхватило ему левую руку чуть пониже локтя. Ян Вицен с перепугу опустил свой брусок динамита в воду, и взрывом оглушило столько рыбы, что они с Мартой целый день таскали ее корзинами на рынок. Случилось это в воскресенье. А в понедельник утром Ян и Марта пришли на завод уже женихом и невестой…

Само Пиханду, Марию и Марека захлестнуло горе. Они словно оцепенели, не в силах даже содрогнуться — сперва лишь недвижно и немо смотрели на похоронку, лежавшую на столе. Почтарь клал ее туда с опаской и, как только она коснулась стола, мгновенно отдернул руку, словно страшился ее. Пиханды долго не могли поверить, что их Карол мертв. Их уже душило горе, да так, что было невмочь воды сглотнуть, уже судорогой сводило живот и слезы застилали глаза, дрожали пальцы и деревенели губы, а они все еще не могли открыто взглянуть друг на друга, произнести слово «смерть» или выкрикнуть сыновнее имя. И вдруг сразу и как-то неожиданно зашлась в крике Мария: «Карол мой!» И тут они покорились. Взвыли, залились слезами. Плакали все трое безудержно и долго. Затеплили свечи, разложили на столе фотографии Карола, завалили всю горницу его рисунками и холстами, а потом все трое сгрудились вместе, обнялись крепко и вновь исступленно зарыдали…

Ян Аноста навещал теперь Пихандов чуть не каждый день. Посидит минуту, обронит слово-другое и побредет домой. Похоже было, будто его что-то сильно тревожит, а что — то ли он сам еще точно не знал, то ли сказать не осмеливался. Само Пиханда был на удивление спокоен и уравновешен. Он выслушивал Аносту, рассказывавшего о том, как по станциям с каждым днем все больше бродит обнищалых и голодных людей, а сам неторопливо выстругивал деревянную мутовку. «Если так дело пойдет, — отозвался он, — пойдем и мы побираться». И вдруг Ян Аноста вскипел, ругнулся непривычно скверно, вскочил и раскричался на Само: «Побираться, говоришь?! А кто тебе подаст? Вся Европа в горе и нищете. Молодые и здоровые парни, что могли бы работать, уже годы мотаются по фронтам… Покуда идет война — лучше не будет! А что делаем мы? Меня даже не очень расстраивает, что народняры [128] , на чью удочку попался и твой брат Валент, отдались, как говорится, воле божьей! Но я лопаюсь от злости, видя, как социал-демократы послушно лижут императору пятки. Это измена народу! Неужто все мы покорливо сгинем на фронте? Неужто допустим, чтобы женщины и дети, старики и внуки наши околели от голода и болезней? Неужто пойдем на императорскую бойню послушненько, словно стадо телят?! Нет! Не-ет, твою в бога душу, нет! Воистину нет! Да хоть бы мне пришлось распушить всех социал-демократов, позабывших, каковы их обязанности! Я этого не допущу!».

— Мы не допустим! — сказал Само Пиханда.

— Как это? — удивился Аноста.

— А так, как слышишь — я пойду с тобой! Даже если и придется схватиться со всем равнодушным миром!

— Само! — воскликнул Аноста. — Ты пойдешь со мной?!

— У меня для этого достаточно оснований, — сказал Само спокойно. — По крайней мере столько, сколько у тебя, а то и больше. С меня уже хватит сидеть сложа руки и тосковать в одиночку! Хочешь чего-то добиться — объединяйся с другими, которые того же хотят… Может, надо было понять это давно, но думаю, еще и сейчас не поздно… С нами творят что угодно, но однажды нужно сказать: «Довольно!» А иначе господа истребят всех наших сыновей, внуков и правнуков. Мы и впрямь точно пчелы! Тысячелетние рабочие пчелы! Мы пока не вполне осознали, что у нас в запасе жало и мы тоже можем ужалить [129] . Но это жало мы уже нащупываем в пальцах, уже поигрываем им, уже не прочь им и попользоваться. Нас столько мордовали, что и мы подняли свои покорные головы! А стоит кому поднять голову, его тут же обзывают социалистом или коммунистом! А впрочем, в этом есть правда: если какой-нибудь бедняк, голяк, голодранец или нищеброд, осознавший свою скудность, людскую беду, восстает против нее и решается все изменить, он, собственно, уже коммунист…

Они кинулись друг другу в объятия.

Через две недели, получив от императора за сына Карола три золотых и талон на дрова. Само Пиханда сказал Аносте: «Видишь, какой я дурак! Еще недавно хотел убить императора, а он вон как вознаградил меня за погибшего сына!»

Они поглядели друг на друга, опустили головы.

Само Пиханда зазвякал золотыми в ладони.

— Ох до чего хочется выпить, — простонал он, — но эти три золотых я никогда не смог бы пропить!

Первая песенка, какой Петер Пиханда выучился в русском плену, была «И мамаша хороша, и девчонка неплоха». Уже через неделю он знал ее всю назубок. Пел ее с другими пленными и рабочими Путиловского завода. Позже научился еще двум-трем песням, а через полгода знал их по меньшей мере дюжины две. Потихоньку, но прочно одолевал он русский язык и однажды был удивлен и горд самим собой, до чего свободно заговорил на этом языке, поймав себя на том, что даже начал думать по-русски. На азбуку потратил меньше недели, а уж потом читал любой клочок газеты, что попадал в руки. Прежде всего хотелось знать: как дома? Как на фронтах? От пленных, но больше от рабочих он узнавал отдельные новости, из которых все-таки складывалась в голове кое-какая картина. Рабочие уверяли пленных: «Ничего, скоро поедете домой к матерям и женам». Но война еще продолжалась, на фронтах шли бои. Однажды один пленный, учитель Франик из Вруток, прочитал им резолюцию словацких пленных в России, в которой, кроме всего прочего, они заявляли: «Наша цель — свобода словацкому народу. Самостоятельная Словакия и самостоятельные чешские земли объединятся в одно федеративное государство. Мы уверены, что выражаем чаяния словацкого народа, требуя, чтобы в будущем государстве Словакии было обеспечено полное национальное самоуправление и свобода самоопределения и развития. Официальным языком во всех общественных учреждениях в Словакии должен стать словацкий, в чешских землях — чешский…» Слова учителя Франика пленные приняли с восторгом, а один из них громко спросил: «А что мы сделаем с императором?» И учитель Франик ответил ему: «То же, что и русские с царем — дадим под зад!» По старому русскому календарю это был конец февраля тысяча девятьсот семнадцатого. На Путиловском заводе в эти дни не работали, ибо администрация фирмы, в чьем ведении были и военнопленные, разбежалась. Нужно добавить, что и охрана, следившая за пленными, куда-то улетучилась. Военнопленные вышли на улицы Петрограда вместе с рабочими и остальным народом. Все пытались по возможности скорей разобраться в небывалой сумятице. В эти дни Петер Пиханда так близко принимал к сердцу все происходящее здесь, словно и не был родом из словацкого Липтова. Он слушал и то и се, читал газеты и такие и этакие. И в тех и в других приветствовалось свержение царя и говорилось о революции. Он не мог взять в толк: кому же верить? Временному правительству? Советам? Пытался разобраться, спрашивал рабочих, которых знал по Путиловскому заводу. И они позвали его на собрание большевиков. Часами, чередуясь по двое, по трое, они читали вслух большевистскую «Правду», а потом обсуждали смысл статей. Петер Пиханда стал постепенно понимать, чего хотят большевики и почему хотят. Он кричал вместе с ними: «Вся власть Советам!» Он верил вместе с ними: скоро вспыхнет настоящая пролетарская, социалистическая революция! А когда он собственными глазами увидел и услышал Ленина на Дворцовой площади, то уверовал до конца. Он стоял тогда среди рабочих, солдат и военнопленных в грязной австро-венгерской форме, и вдруг ему стало стыдно за нее. Стыдно за себя, за войну, за форму, которую он с радостью сорвал бы с себя. Уже тогда он решил, что должен смыть с себя этот позор и искупить его. Когда и как — в тот час на площади он еще не знал, но позже в самые горячие дни Октября, помогая Советам покончить с Временным правительством, он внезапно прозрел: «Вот теперь настал этот час, отныне я уже не буду стыдиться!» Каковы же были эти дни, когда Советы рабоче-крестьянских и солдатских депутатов с бою брали власть в свои руки? Великие? Незабываемые? Да такие, что Петер Пиханда забыл и думать о Марии Рад новой!.. Ни о матери, ни об отце, ни о ком из близких не думал он в те дни, когда революционеры утверждали Декрет о мире, когда создавали новое правительство — Совет Народных Комиссаров во главе с Лениным — и избирали Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет. Ленин — совсем близко он видел его еще раз, даже руку ему тогда пожал, когда уже служил в 6-ом полку латышских стрелков. С той минуты он бил буржуев смело и решительно, 6-ой полк, переброшенный в Петроград, использовался для поддержания порядка в городе и ликвидации контрреволюционных мятежей. Так Петер Пиханда вступил в революцию. Вскоре он отошел с полком к Ярославлю, где белые подняли мятеж против Советской власти. С великим трудом латышские стрелки овладели городом, одним из старейших в России. От города их отделяла широкая Волга, и единственный железнодорожный мост через нее обстреливали белые из станковых пулеметов. Многие латышские стрелки пали, Петер Пиханда был ранен в ногу, но продолжал сражаться. И вот, когда всем уже казалось, что положение латышских стрелков на другом берегу Волги безнадежно, на помощь стрелкам был послан бронепоезд с командой матросов. Под его защитой стрелки проникли в город и вытеснили белых. Петер Пиханда не успел даже отоспаться в древнем городе, как пришел приказ двигаться на Казань. В том месте, где Волга резко сворачивает на запад, у Свияжска, латышские стрелки встретились с бандами Савинкова. В жестоких боях они отбросили контрреволюционеров за Волгу на восток к Каме, потом на Урал… Революция решительно зашагала по всей России, а с ней и Петер Пиханда…

Феро Вилиш не здоровался с Лениным за руку и даже никогда не видел его, но и на Украине слышал о нем каждый день. Украинские большевики приняли его в свои ряды и зачислили в части Красной Армии, поддерживавшие в Киеве порядок и боровшиеся с контрреволюцией. Однако вскоре город атаковал Деникин. Под натиском белых красноармейцы отступали на другой берег Днепра, и Феро Вилиш — среди последних. И чуть было не поплатился за это жизнью. Часть их отряда белые отрезали от Днепра, лишив красноармейцев возможности перейти через реку. Комиссар приказал им рассеяться по окрестностям и спрятаться, где удастся. Ночью каждому пришлось пробираться к своим на свой страх и риск. Феро Вилиш и его товарищ Юрай Грегуш из Зволена все еще таскали на себе австро-венгерскую форму, а в кармане — обтрепанные документы с гербом государя императора и потому удачно прошмыгнули через два патруля белых. Но у третьего наткнулись на предателя Козленко, который в их отряде выдавал себя за большевика, а теперь был в форме белого офицера. Он подскочил к ним, начал стегать нагайкой и злорадно орал: «Так я все-таки поймал вас, красные свиньи!», «В десять часов расстреляем вас!» — заявил он. Было девять. Феро Вилиш и Юрай Грегуш грустно поглядели друг на друга, потом в окно на синее и высокое небо и расплакались. «Что поделаешь, давай простимся!» — сказал Феро Вилиш. Они обнялись, поцеловались и стали тихо ждать, когда поведут их на расстрел… Между тем Козленко отозвали куда-то, и некоторое время спустя в камеру к ним вошел белогвардейский полковник. Он изумился, увидев солдат в австро-венгерской форме. «Что вы тут делаете?» — завопил он на них. Феро Вилиш и Юрай Грегуш скромно ему ответили: «Не знаем!» Полковник растерянно покрутил свои холеные усы и приказал уже поспокойнее: «Покажите документы!» Они предъявили документы, он с минуту изучал их, потом обрушился на своих солдат: «Эй, болваны вы этакие, немедля выпустить этих бездельников! Нам тут только австрияков не хватает! Вон! Нечего вам тут гонять лодыря и жрать нашармака». И их взашей вытолкали на улицы Киева. Два месяца они скрывались у друзей, пока большевики не освободили город.

В конце тысяча девятьсот семнадцатого года и в начале восемнадцатого стали появляться на свет первые «урлабята» [130] . У мужчин, словно тайком сбежавших домой из окопов, казалось, не существовало больших забот, чем приумножать свое потомство. Поэтому трудно было найти женщину, которая не разрешилась бы от бремени, если о ее юбку хотя бы просто потерся муж на побывке. И рожали даже те бабы и девки, у которых мужей вовсе не было или они оставались на фронте. Недоставало самой малости, чтобы начали рожать и старушки. Неистовый плач матерей и жен по погибшим сыновьям и мужьям перемежался теперь столь же частым смехом и радостью у колыбелей новорожденных. Однако немного было таких, как Само Пиханда, которые спросили бы себя: «А в какой мир рождаются наши дети?» Мало было и таких, как Ян Аноста, которые с отвращением ответили бы: «Нынешний мир, ей-ей, ломаного гроша не стоит!» И потому не диво, что Само Пиханда и Ян Аноста уже не одну неделю мудрствовали над тем, как бы улучшить нынешний мир, а главное — обхитрить войну. А если при этом мудрствовании они еще и поддавали лишку, то выкрикивали что есть силы: «Околпачим войну, отменим войну, запретим войну!» А когда протрезвлялись и снова спрашивали друг друга, как же все-таки отменить или запретить войну, то оба, не находя ответа, становились в тупик.

После долгих изнурительных раздумий они наконец решили написать правительствам воюющих стран: в Вену, в Будапешт, в Белград, Рим, Берлин, Париж, Лондон, Петроград и Вашингтон — словом, во все концы света «апелляционные» письма: «Досточтимые правящие скоты! Вы, уродующие жизнь обожатели войны! Окажись вы хоть на полдня в окопах, враз бы узнали, что такое война. Если на протяжении месяца вы не отмените, не запретите войну и не подпишете всеобщий мир, то мы не только вас всех собственноручно выхолостим, но и дух из вас вышибем!» Ждали они месяц, ждали два, минуло полгода, а война продолжалась. Вдруг на исходе тысяча девятьсот семнадцатого года до них дошла весть, что новое большевистское правительство в Петрограде сразу после свершения революции подписало и издало Декрет о мире. «Эге, нашлись первые головы!» — спокойно обронил Само Пиханда. «Что толку, если остальные только крохами кормят, сулят всякое, а кончать войну и не собираются?!» — махнул рукой Ян Аноста. «Потерпи малость, глядишь, до конца года все образумятся», — не терял надежды Само Пиханда. Они покорно дождались конца года, а когда и после Нового года война продолжалась, решили действовать по-другому. «А для чего существует у нас социал-демократическая партия? — однажды под вечер вскричал удивленно Ян Аноста. — Уже многие годы она болтается без дела, холуйствует перед правительством, чуть ли не лижет ему пятки, а войны и словом дурным не задела! Пойдем-ка мы и впрямь, дорогой Само, в Микулашский секретариат партии и скажем нашим партийным руководителям, что они обязаны выступить против войны! Именно так!» Сказано — сделано. Надели они черные выходные костюмы с жилетами, на головы черные котелки, а в рюкзаки сунули последний шматок сала, половинку колбаски, бутылку молока, краюху хлеба и несколько печеных картошек. Не забыли прихватить и чекушку палинки от Герша. В Кралёвой Леготе сели в поезд, в Микулаше вышли и — язык куда не доведет — попали к зданию, где помещался секретариат социал-демократической партии. Взошли они на второй этаж, поздоровались с дежурными, представились им и тут же, выложив снедь из рюкзаков, угостили своих партийных собратьев. Оба социал-демократа жадно ели и поддакивали всему, о чем Само и Ян им толковали. Первым повел речь Ян Аноста: «Приехали мы из Гиб, потому как нам очертела война. Хорошо было бы, если б против нее выступила и наша партия, в рядах которой есть люди и умные, и влиятельные. Если мы, думаю, стукнем по столу и выкрикнем в газетах, что не хотим войны, это вроде как половина народа крикнет!..» И Само Пиханда высказался: «И впрямь пора кончать молодежь изводить. Один сын у меня погиб, а другой неведомо где в русском плену. Паренькам надо бы дома быть, хозяйство обустраивать и семьей обзаводиться во благо народу. Ведь и народу надо помочь из голода, погибели и нищеты выбираться. Кончится война — каждому враз полегчает. А потому долой войну, долой!» Само Пиханда под конец речи немало напугал двух едоков. «Долой войну, долой!» — повторяли они, подъедая последние крохи. «Стукнем по столу и скажем «нет» войне!» — выдал один. «В газетах крикнем: не хотим войны!» — дополнил его другой. Они утерли масленые губы, запили еду несколькими глотками Гершовой палинки, подали Само и Яну руки и, прощаясь с ними, не уставали повторять, что, дескать, и недели не пройдет, как они уничтожат эту клятую войну. Гибчане подхватили пустые рюкзаки и воротились домой. Целую неделю они дожидались, когда же собратья социал-демократы стукнут по столу и скажут «нет» войне, когда высмеют или обругают ее в газетах. Однако прошла неделя, а они ничего такого не услышали и не прочли. В следующий понедельник они опять вырядились, будто на праздник, и отправились в Микулаш — на сей раз уже без рюкзаков. Поздоровавшись с изумленными старыми знакомыми — партийными чиновниками, они спросили их в лоб: «Так как же вы боролись всю неделю против войны, когда вы вовсе против нее не боролись?!» — «Ха-ха-ха-ха, ха-ха, — зареготали социал-демократы. — Какие же вы простофили! Будто можно войне навредить, ха-ха-ха-ха, ха-ха-ха…» — «Ах вот вы как морочите своих товарищей?!» — взревел на обоих Ян Аноста и, взглянув на Само Пиханду, поплевал на ладони. Они схватили огорошенных чиновников, подмяли их под себя и накостыляли в хвост и гриву. А собравшись уходить, увидели, что в дверях скалятся и гогочут им в лицо двое других молодцов. Один из них злорадно выкрикивал и при этом буквально давился от смеха: «Хе-хе-хе, свой своего бьет, хе-хе-хе-хе!» — «А вы кто такие будете?» — заорал на них расхрабрившийся Само Пиханда. «Мы из Словацкой национальной партии», — гордо изрек один из них. «Так это же сброд еще похуже, эти паршивцы еще похлеще!» — взревел Ян Аноста и бросился на обоих. Вместе с Само Пихандой они задали им изрядную выволочку. А когда уже некого было тузить, Пиханда с Аностой обменялись взглядами, и тут Яно сказал: «Айда, братец, не то еще и нам всыплют!» И они поспешно убрались восвояси.