Чтение онлайн

Все повешенные – семнадцать человек – являлись зрелыми мужчинами. Они уже сморщились, хотя соки еще сочились из высыхающих тел, пропитав жирным блеском одежды. Лица были изъедены птицами, которые и сейчас, недовольно каркая, кружились в небе.

– Это старейшины и панычи села, – прозвучал тихий голос Неги. Она незаметно, по-прежнему пешком, ведя за собой испуганно фыркающую лошадь, подошла к покойникам. Вид у неё был неважный – лицо побледнело, губы дрожали. – Я узнаю их. – Девушка смело прошла вдоль столбов. – Это – Ёрш Бортник, он снабжал всех медом, добрый был дядька. А это Афрон, настоятель церкви, был самый толстый и жадный, а сейчас…

– Не надо, Нега, – проговорил Военег.

– Я всех их хорошо знала, – продолжала девушка, глядя на покойников глазами, полными слёз. – Они были так добры со мной…

– Всё, хватит. – Военег обнял её, прикрыл ладонью глаза и увел подальше. – Всех снять и похоронить! – крикнул он, обернувшись вполоборота. – Так бывает, Нега.

– Меня зовут Добронега, – произнесла, остановившись, девушка. Военег взглянул на неё и снял руку с талии. Она была настолько загадочна, и в то же время сильна… сильна, наверное, святостью и добродетелью. Сильна так, что он отступил, словно слуга перед царицей.

– Что ты со мной сделала, Добронега… – прошептал он, опустив глаза.

Багуны похоронили казненных, морща носы и ворча; постояли у общей могилы, помяв шапки и прошептав, кто молитву, кто еще чего. На память о них вбили колышек с табличкой, на коей Асмунд, искусным рутийским шрифтом (сколько же талантов у этого человека!) вывел их имена – Добронега подсказала и помогла.

Не мешкая, отправились далее, по горам, по долам (благо до ночи было еще далеко), шумящей, галдящей двухтысячной толпой, разъехавшейся так широко, что крайних было и не видать (они, кажется, охотились – до Семена доносились характерные азартные возгласы). Это плохо – строя нет, сплошной бардак, но бесполезно приучать багунов к порядку – любой такой командир рискует нарваться на неприятности.

Семен чуял опасность – где-то тут, в сопках, скрылся враг, может быть и тот, кто расправился над зажиточными крестьянами. Тут он, и следит, и следит…

Безбородый поделился опасениями с подначальными: Туром, Левашом, Одноглазым, Ляшкой; поговорил и с Рагуйлой, и с Аскольдом, с Путятой – все были единодушны.

– Тут все ясно, – говорил Аскольд. – Простой люд знает о нас. Видят смерть свою за версту, паскуды! А церковники те еще псы – кто сильней, тому и под хвост. Народ гудел, а они – придет Военег-батька, согнемся в поклоне и будем жить по-прежнему!

– В здешних местах всегда неспокойно было, – как всегда, лениво растягивая слова, говорил Семен. – Князь Андрей немало крови попил у крестьян, за что и поплатился. Он их взбудоражил, они и бесятся до сих пор – мол, зачем нам еще один Андрейка, лучше сразу обрежем ему яйца.

– Да! – сказал Леваш. – Андрейка, черт его дери! Подох, собачий сын, как баба дорожная, с хером во рту!

– Не болтай! – возразил Тур. – Его убили в бою. Топором, говорят, в загривок – и был таков!

– Иди ты, болван! Насильник он был, вот мужики его собственный хер ему же в глотку и запихнули!

– Как такое возможно, скажи на милость, брат Леваш? Он же князь, а не пьянь какая! До него и стрела просто так не долетит – дружина вмиг спины подставит. Зарубили его! Так обезобразили, что насилу узнали!

– Иди ты в жопу, пень замшелый!

– Щас в глаз получишь за такие слова! С кем так разговариваешь, скотина?!

И так далее…

С трудом оторвав Военега от его дражайшей спутницы, подле которой он крутился, словно жук у какашки, рассказали ему все, как на духу.

– На разведку бы, а то поляжем здесь, как зайцы, – буркнул Путята в нос.

– Да, давайте, – почесав затылок, сказал князь, желая поскорее отделаться от них. – Действуйте, хлопцы, больно я вам нужен, уж не маленькие.

После обеда, когда солнце начало свой неуклонный путь на запад, все беспорядочное войско багунов вступило в Усть-Кедровскую равнину – покатые холмы, разнотравье, ветры и ни одного дерева.

Впрочем, одно дерево им повстречалось. На голом каменистом взгорье, на обдуве, стояла тонкая чахлая осина. Её заприметили издали, так как на ней чернели будто плоды – диковинное дело! А подъехав поближе – ахнули.

На всех ветвях висели дохлые вороны – не меньше сотни окровавленных, изуродованных птиц.

Так оно и случилось, как предсказывал Путята, – засвистели стрелы, и несколько человек с криком боли пало с коней. Нападающие устроили засаду с умом: с северо-востока на юго-запад протянулась лесистая полоса – Лосиное Урочище по-местному, – и единственная просека проходила по дну узкой долины, меж двух крутых холмов с осыпавшимися склонами.

Но багуны не были бы самими собой, если б не сумели вывернуться из этого, труднейшего, на первый взгляд, положения. Их разброд и неорганизованность сыграли им на руку. Все люди едут по дорогам, но хольдам ведь закон не писан, и они перли на своих закабаленных конях сквозь заросли, прямо в густую чащобу – Лосиное ведь Урочище!

Бой был короткий. Основная группа, состоявшая из гридей и отроков, развернулась и ушла из-под обстрела в поле и сразу же, встав кругом и закрывшись щитами, начала медленное движение по дороге. Лучники, пристроившись меж щитов, слепо осыпали откосы стрелами, и оттуда, с хриплым воплем, уже свалилось два человека. То были крестьяне в рубахах, лаптях и с топорами, засунутыми за пазуху.

Крестьяне не воины. Хоть они и следили за передвижением сечи, но как следует подготовиться к бою не смогли. Хольды, шарившие в лесу, смекнули в чем дело, тихо, как мыши, подкрались к увлекшимся перестрелкой повстанцам, и ударили им в спины. Вскоре с вершин полетели мертвые, и спустя десять минут вся дорога была усеяна грудой окровавленных тел – не меньше пяти сотен, Асмунд любил подчитывать жертвы, и свои и чужие.

Не прошло и получаса, как бой закончился.

Семен в раздумии ходил мимо тел поверженных врагов. Бойцы расчищали путь, бросая тела павших, застывших в самых нелепых позах, в придорожные кусты. Семен думал, что подтолкнуло этих мирных людей, живших на веками вспахиваемой и засеиваемой ими земле, дороживших землей, вросших в неё корнями, схватиться за оружие? А что толкнуло его самого избрать свою участь? Нет, не правильно, его судьба – это стечение обстоятельств, не зависящих от него. Все, что он мог сделать – это цепляться за жизнь; отчаянно, бездумно пытаться уцелеть, точно червяк в клюве воробья – если подумать, бессмысленное стремление.

В последнее время Семен часто задумывался над этим. Почему человек поступает так, а не иначе? В данном случае, ответ напрашивался сам собой – тирания князя Андрея ожесточила сердца крестьян, заставив их сплотиться перед лицом нового врага, который, вне всякого сомнения, втопчет в грязь все их уцелевшие ценности. Как горько осознавать, что это он, со своими сподвижниками, разорит их дома и житницы, порежет скот, надругается над детьми и женщинами – так было всегда, сотни и сотни раз.

Но эта горечь лишь слегка опечалила Семена. Вся боль окружавшего мира билась внутри него раненой птицей, но дверь, ведущая к сердцу, приоткрылась совсем чуть-чуть. Он чувствовал себя как нашкодивший ребенок, до конца не осознающий, что он натворил. Тем не менее, Безбородый не знал покоя, не знал, и это мучило его.