Чтение онлайн

– Потом еще вернемся, – решил он, круто развернулся и двинулся в обратном направлении. Сурен шел легко и, казалось, совсем не чувствовал усталости, а я уже тащилась из последних сил. Неудивительно, что, когда добрались до перекинутого через речку моста, от которого остался только металлический настил на массивных каменных опорах, я вздохнула с облегчением. Ступить на него решился бы разве что безумец. Сурен, похоже, к ним не относился.

– Возвращаемся! Перекусим – и за работу.

– Может, завтра?

Сурен посмотрел на меня долгим взглядом:

– Забудь. Если хочешь жить, моли Бога, чтобы клад мы нашли.

И что странно, в его голосе прозвучали нотки сочувствия.

Анна

В очередной раз смалодушничав, я отрезала себе путь к отступлению. Теперь, если б и захотела, бросить расследование уже не могла. Случись что со стариком, меня бы потом совесть замучила. Оставалось садиться и срочно разбираться с привезенными из монастыря бумагами.

В наследство от Шенка мне досталась объемистая коробка с наклейкой «Материалы к главе о 3. Говорове» с несколькими увесистыми папками внутри. Для начала я бегло проглядела их все, и сразу стало ясно: если Шенк и собирался писать книгу, то приступить к ней не успел. Все собранное в папках являлось скорее подготовительным материалом, чем законченной рукописью. Часть страниц была исписана почерком самого Шенка, остальное представляло собой официальные ответы на запросы в различные архивы и копии документов. Объединяло это пестрое собрание бумаг одно то, что все они касалась Захара Говорова.

Открыв первую папку, стала быстро просматривать одну страницу за другой. Захар родился в имении Ольговка. Рано стал сиротой. Заботу о мальчике взял на себя дядя, сенатор, управляющий одной из столичных канцелярий. Человек умный, образованный, к воспитанию племянника он отнесся с большой ответственностью. Поскольку питомец отличался любознательностью, опекун взял мальчику учителей. Захар надежд дяди не обманывал, учился легко, но по-настоящему интересовался только историей искусств. Дядю художественные наклонности племянника не огорчали. Конечно, племянник легко мог бы сделать блестящую карьеру, но если у него нет желания служить, так и не нужно. Нищета племяннику не грозила.

Когда Захару исполнилось семнадцать, в целях расширения кругозора дядя отправил его в Европу. Поездка рассчитывалась на год, но Захар пробыл за границей почти два. На целых восемь месяцев задержался в Италии.

Вернулся в Россию в 1809-м. Уезжал налегке, а теперь за ним тянулся обоз с картинами, мраморными изваяниями и посудой.

Зиму Захар прожил в Петербурге, в доме дяди. Свет принял его приветливо. Мало того, что молодой Говоров был родовит и хорош собой, так ведь еще и богат! Отличный кандидат в мужья столичным невестам! Зимний сезон Захар провел весело. Чуть ли не каждый день визиты, балы, маскарады, а к весне вдруг засобирался в Ольговку. Дядя его не удерживал, нрав племянника знал хорошо: если тот что решил, будет стоять на своем до конца.

Война с Наполеоном застала Говорова в имении, и тут проявилась еще одна черта его характера. Он подал прошение императору разрешить ему на свои средства создать полк. Всемилостивейшее позволение было дано, и молодой человек с головой окунулся в хлопоты. Средств не жалел, все делал с размахом. Амуниции и оружия было закуплено столько, что значительную его часть пришлось оставить в имении. Боевое крещение полк получил на Бородинском поле, где стойко выдержал натиск обстрелянной армии французов. Потом было еще много сражений, и во всех Говоров проявлял незаурядную отвагу. Когда полк дошел до Парижа, за его создателем уже закрепилась слава сорвиголовы.

В 1815 году заграничный поход закончился, Захар вышел в отставку и вернулся в Ольговку. Местное общество встретило завидного жениха с распростертыми объятиями, но он, сделав ряд обязательных визитов, уединился в имении. Первое время его пытались вовлечь в светскую жизнь, но, когда он все их вежливо отклонил, по округе поползли слухи. Чтобы разузнать, что же происходит на самом деле, наиболее любопытные отправлялись с визитом в Ольговку. Назад возвращались разочарованные. Ничего необычного в имении не происходило. Захар занимался хозяйством. На вопросы о затворничестве отвечал, что мучается сильными головными болями после сабельного удара неприятеля.

В 1819 году Говоров погиб в результате несчастного случая. На тот момент ему было двадцать девять лет.

«Ничего необычного, – размышляла я. – Но ведь должно же быть что-то! Даром, что ли, и Шенк, и тот неизвестный вцепились в архив мертвой хваткой!»

Повздыхав для порядка, снова взялась за чтение. Если я хотела узнать тайну Говорова, ничего другого не оставалось. Шенк был педантом, поэтому, начав с основных этапов жизни Захара, далее каждый из них разрабатывал уже детально. Сначала шли детские письма, которые Захар писал дяде в Петербург. Их присутствие в папке можно было объяснить только чрезмерной добросовестностью Шенка, а вот письма из Европы представляли больше интереса. Повзрослевший Захар писал не только дяде, но и оставшимся на родине друзьям. Это было не то, что меня действительно интересовало, но могло пригодиться. Письма дяде больше напоминали отчеты, послания к друзьям выглядели иначе. Шутливый тон, фривольные подробности и ни следа от той благонравности, которую он так старательно демонстрировал дяде. Девушки, интрижки, пирушки, дуэли. Обычный молодой повеса, вырвавшийся на свободу из-под опеки родни. Из всех друзей особенно часто Захар писал другу и соседу по имению Аполлинарию Петрищеву. Называл его Полли и честно отчитывался во всех шалостях.

День уже клонился к вечеру, когда я наконец закончила разбирать письма европейского периода и перешла к военным. Тут адресатов было всего двое, дядюшка и Полли. И письма стали иными. Короткие, сухие, а между строк отчетливо читалась усталость. Сражения, смерть, разоренные земли, по которым движется армия... Веселее выглядели послания из Парижа. Сказывалась эйфория победы и близкое возвращение домой. Теперь Захар писал о встреченных в Париже знакомых, о парижанках. Писал легко, с юмором, но вскользь. Основное место отводилось сделанным во Франции приобретениям. Вот где чувствовалась настоящая страсть! Все свободное время Говоров посвящал походам по антикварным лавкам и аукционам. Его письма редко обходились без слова «купил». «Купил на аукционе отличнейшую картину. Пришлось дать двойную цену, но она того стоит», – сообщает он в одном письме. «Едва вернулся домой и уже спешу поделиться с тобой, Полли, радостью, – пишет в другом. – Знаю, ты способен понять мой восторг, ведь и сам такой же сумасшедший, как я. Представляешь, мне удалось купить редчайшую книгу! Рукописные «Жития святых», которые принадлежали Марии Медичи. Говорят, она читала ее всякий раз, когда замышляла очередное убийство. Ну скажи, разве я не молодец? Так расстарался! Эта книга станет жемчужиной моей коллекции. Вряд ли у кого в России еще найдется такая. Ты умрешь от зависти, когда увидишь ее!»

Если даже Полли не был ценителем, писем из Парижа должен был ждать с нетерпением, ведь в каждом содержалась занимательная история. То Захар сообщал: «Мой агент нашел для меня в предместье Парижа статую. Она стояла в саду одной престарелой пары. История сей статуи весьма любопытна. Французский корабль стал на якорь в небольшом греческом порту. Отпустив людей на берег, дабы они немного развеялись в местном кабаке, сам капитан пошел бродить по окрестностям. Он шел вдоль оврага, когда подмытый берег обвалился. Поднявшись на ноги, капитан обнаружил, что упал в подвал разрушенного дома. До города далеко и вокруг ни души, но капитан не испугался. Он был молод, храбр и успел побывать в разных переделках. Прикидывая, как выбраться наверх, он заметил у стены выступающий из земли валун. Его округлая форма и отполированная поверхность удивили моряка. Он принялся разгребать землю, и через какое-то время его глазам открылась лежащая на боку статуя. Думаю, ее укрыли там от римских захватчиков, безжалостно грабивших Грецию. Тех, кто владел тайной, убили, дом сожгли, а статуя осталась в тайнике. Сообразив, что одному не справиться, капитан выбрался наверх и кинулся за подмогой. Находка была тайно доставлена на корабль и ночью отбыла во Францию. Молодой человек вскоре погиб, а статуя осталась стоять в саду его родителей».

Не успело дойти это письмо, как следом летит уже другая новость: «Полли, ликуй! Я купил уникальную вещь! Скончалась Жозефина Богарне, первая жена Наполеона, и теперь часть ее вещей распродается. На аукцион выставили немало интересного, но жемчужиной торгов стала вырезанная из цельного куска охряно-золотистой яшмы ваза. Она чудо! Ее бока украшены рельефами сцен битвы греков с амазонками. Динамичность фигур необычайная, резьба ювелирная! Полли, чтобы ее описать, у меня не хватит слов, но самое интригующее я оставил напоследок! Это каменное чудо – раннее творение византийских мастеров! Надеюсь, ты, дипломированный искусствовед, понимаешь, что это значит?»