У каждого своя война
Шрифт:
Закусывали свежесваренными раками. Из пивной вывалились, когда уже совсем стемнело. Ишимбай сказал, что Денис Петрович живет у кого-то на Зацепе, даже имя этого человека назвал, но Робка тут же его забыл.
Они пришли к Денису Петровичу, когда Робка уже хорошо запьянел. Там были еще какие-то парни — все незнакомые, но все знавшие Борьку и потому встретившие Робку как своего. Денис Петрович был несказанно рад или только вид сделал, но даже обнял Робку и расцеловал, расспрашивал о житье-бытье, о работе, о матери, даже о бабке не забыл справиться. Еще пили водку, чем-то закусывали, кто-то играл на гитаре и пел:
Какой же был тогда дурак, Пропил ворованный пиджак И шкары, ох, и шкары-и…Откуда-то появились девчонки, и комната наполнилась женским визгом и смехом. К Робке все время приставала какая-то чернявая шалава, обнимала его, тискала уже совсем пьяного, говорила, целуя взасос:
– Ох, какой сладкий паренек! Ох, какой симпатяга — прям душа горит и хочется в постель! — и заливисто смеялась.
– Ритка, стервь, отзынь от него! — покрикивал Денис Петрович.
А гитара звенела надрывно и залихватски: Девочки любили, а теперь их нет, И монеты были, нет теперь монет! Ах какая драма! Пиковая дама! Ты всю жизнь испортила мою! И теперь я, бедный, пожилой и бледный, Здесь на Дерибасовской стою! Два туза, а между — дамочка вразрез, Был тогда с надеждой, а теперь я — без! Ах какая драма! Пиковая дама! Ты всю жизнь испортила мою! И теперь я, бедный, пожилой и бледный, Здесь на Дерибасовской стою!– Как же меня Борька твой подрезает, а? — говорил в это время Денис Петрович Робке. — Договаривались, а он... Уж две недели, как должен был вернуться из своих Сочей…
– Он в Гаграх, Денис Петрович, — поправлял
Ишимбай.
– А его до сих пор нету. Дело у нас срывается, Робертино, усекаешь? Хорошее дело.
– Ус-секаю... — пьяно кивал Робка. — А я з-здесь п-при чем?
Они сидели в углу комнаты отдельно от всех, и Денис Петрович говорил доверительно, почти на ухо.
Ишимбай курил, стряхивая пепел прямо на пол.
– Мы тебя возьмем в дело, Робертино, а? Куш солидняк будет, — говорил Денис Петрович.
– К-какой куш? — не понял’ Робка, а Денис Петрович подумал, что Робка интересуется размером куша.
– Пятьдесят кусков получишь — отвечаю, — шептал на ухо Робке Денис Петрович. — А братан твой, сучара, приедет — зубами от зависти щелкать будет, — такой куш от него уплыл.
– Мой братан не сучара! — вскинулся Робка и схватил Дениса Петровича за рубаху на груди. — Ты сам сучара! Понял?! И на дело я с тобой не пойду никогда, п-понял?!
– Охолонись, щенок! — рассвирепел Денис Петрович и ударил Робку в скулу. Робка без звука завалился на пол, но тут же вскочил, бросился на Дениса Петровича, начал остервенело молотить кулаками. Денис Петрович взвыл от боли, а больше от злости, ударил Робку под дых. Налетел Ишимбай, бил своими пудовыми кулачищами. Робку свалили на пол, стали пинать ногами.
– Конча-ай, Денис! — заорала какая-то девица. — Борька приедет — он пришьет тебя за брата!
– Я ему пришью! Он на крючке у меня, ясно?! А ты заткнись, сука! Или в окно выкину! Ишимбай, научи ее свободу любить!
Ишимбай схватил девицу за волосы и сильно ударил кулаком в лицо — кровь из носа брызнула во все стороны. Девица с коротким стоном повалилась на пол рядом с Робкой.
В таком положении Робка и проснулся утром, долго не мог понять, где он находится и почему рубаха и куртка в засохшей крови, все лицо саднит от ссадин и синяков, да и все тело ноет, все мышцы болят. На кровати у стены кто-то спал, укрывшись с головой одеялом.
Дверь в другую комнату открыта, и оттуда тоже доносится громкий «кудрявый» храп. На столе — остатки вчерашнего пиршества: пустые бутылки, объедки на тарелках, вонючие намокшие окурки, лужицы пива. Робка поднялся, чувствуя боль во всем теле, потряс головой.
Увидел на столе недопитую бутылку водки, сделал несколько глотков прямо из горлышка, поставил бутылку на стол и пошел из комнаты.
Уже выйдя на улицу и вдохнув утреннего свежего воздуха, Робка медленно припомнил, что вчера произошло. На какое дело фаловал его этот змей, Денис Петрович? Из-за чего его избили? Наверное, отказался, вот и отлупили почем зря. Нет, за это не стали бы. Наверное, что-нибудь Денису Петровичу нехорошее сказал. Ах да, сучарой его назвал и с кулаками бросился. За Борьку обиделся... А где же Борька пропадает? Больше месяца нету — мать с ума сойдет... На работу Робка безнадежно опоздал — было уже полдвенадцатого. Пока доедешь до типографии, час дня будет. Как раз к обеденному перерыву. Да пошли они все к нехорошей маме! И Робка остановился перед большой пивной, что на Зацепе, пошарил в карманах куртки — деньги еще были. Ну и аллах с вами со всеми, а мы гулять будем! И он вошел в пивную, пробыл там часа три, высадил черт знает сколько кружек пива, да еще сгоношился с какими-то алкашами на троих. Алкаши, пожилые мужики, рассматривали Робкино побитое лицо, сочувствовали. Робке надоели их унылые разговоры о политике и футболе, и он поплелся домой. Как раз кончился рабочий день, народ валом валил по улицам. В освещенных витринах магазинов видны были очереди у прилавков и в кассы. Робка плелся по улице, опустив голову, покачиваясь из стороны в сторону, и прохожие пугливо обходили его. Он сам не заметил, как попал в переулок, где жила Милка. Понял это, когда буквально налетел на человека, шедшего по середине тротуара и постукивавшего палочкой.
За другую его руку держался маленький мальчишка.
Робка отшатнулся, хотел было зло выругаться и пустить в ход кулаки, но поднял глаза и увидел отца Милки, слепого танкиста с изуродованным, страшным лицом.
– Осторожно, малый... — сказал отец Милки. — Смотри, куда прешь.
– Извините... здрасьте, — нетвердым голосом проговорил Робка, медленно трезвея.
Милкин отец узнал голос, у слепых людей слух особенно обострен.
– Ты кто? — спросил он. — Что-то голос знакомый…
– Я Роберт Крохин... я у вас был как-то... у Милы в гостях был.
– A-а, помню... Отец твой тоже танкистом был, так?
– Так…
– Ну как же, помню... — Он слабо улыбнулся, и тут же печаль тенью легла на его изуродованное лицо. — Милку-то нашу вспоминаешь?
– Вспоминаю…
– Да-а, жалко Милку... хорошая у меня была дочка... осиротели мы без нее. Она говорила, любит тебя.
– Я ее тоже любил... — Робка опустил голову.
– Что ж в гости не заглянул ни разу? — усмехнулся Милкин отец.
– Да как-то... — Робка мялся, не зная, что сказать. — Я зайду, если можно. Обязательно зайду.
– Заходи, парень. Рад буду. — Он протянул Робке изувеченную обгоревшую руку, на которой не было трех пальцев, и Робка, отрезвев еще больше, осторожно пожал ее, пробормотал:
– До свидания…
– Будь здоров. Заходи. — И Милкин отец переложил из левой руки в правую свою палочку, взял за руку мальчонку, и они пошли вперед, а Робка долго слышал мелкие постукивания палочки по асфальту.