Чтение онлайн

В каморку заглянула жена Тоня, спросила весело:

– Друзья, вам закругляться не пора? Времени сейчас сколько,знаете?

– Да, да, Тонечка, мы скоро. С нами посидеть не хочешь? У нас тут интересные беседы получаются.

– Мне еще с Сашкиными пеленками до ночи беседовать. — Тоня с улыбкой закрыла дверь.

– А потом тетрадки ваши до утра проверять будет, — добавил Вениамин Павлович. — Вот такие, Роберт, пироги с гвоздями.

– Она в какой школе работает? — спросил Робка.

– В семьдесят девятой. Математику оболтусам преподает. Ну что, брат, тебе домой, наверное, пора?

– Да, пойду. Спасибо. — Робка поднялся, взял со стола книгу…

– Ступай... Да, забыл спросить. Как у тебя с этой… девушкой? Из-за которой ты с Гаврошем дрался?

– А никак! — Робка попытался беззаботно улыбнуться, но получилось это у него неважно. — Разошлись, как в море корабли…

– Зря, стало быть, тогда дрался из-за нее? — Вениамин Павлович с проснувшимся интересом посмотрел на Робку — нет, этот паренек не такой уж простак и с ним определенно что-то происходит.

– Выходит, зря... — Робка с той же вымученной улыбкой развел руками. — На ошибках учимся, Вениамин Павлович.

– А может, все-таки — не зря?

– Может, и не зря... — охотно согласился с учителем Робка и вновь произнес заученную чужую фразу: — Будущее покажет, Вениамин Павлович.

Робка ушел с «Мартином Иденом» под мышкой, а Вениамин Павлович еще долго курил, сидя в своей каморке-библиотеке без окон и размышляя об этом чудном пареньке, вообще о житье-бытье. Он любил этих вихрастых, драчливых и вечно шкодящих мальчишек и девчонок, но в то же время не уставал удивляться каверзам судьбы — как его угораздило стать учителем? Когда он в сорок четвертом, комиссованный вчистую, вернулся в Москву, у него и в мыслях не было поступать в педагогический. За спиной остался страшный Северный фронт — в составе 2-й ударной армии генерала Федюнинского его полк десантников прорывал блокаду Ораниенбаумского плацдарма. Зажатые немцами в царском парке, они дрались среди мраморных статуй и памятников. Человек сорок забились в громадный круглый фонтан и отбивались оттуда, прячась за фонтанными бортами. Выли и рвались мины, и осколком где-то перебило трубу или что-то еще случилось, но фонтаны вдруг заработали. Вот было зрелище! В синеющем вечернем воздухе взмывали вверх водяные пенящиеся струи, водопадом обрушивались вниз, а яркие нити трассирующих пуль пронизывали их, отсвечивая всеми цветами радуги. Даже остервенелый бой на несколько минут прекратился — и наши, и немцы зачарованно смотрели на невиданную сумасшедшую красоту... Во время боя его и ранили последний раз — минный осколок ударил в голову, срезав часть лобной кости. В медсанбате и дальше во всех госпиталях, по которым кочевал Вениамин Павлович, врачи удивлялись одному: как он до сих пор жив? Давно человек помереть должен был, против всех медицинских законов эта жизнь. Но человек жил! Стонал, бредил, изредка приходил в себя, ругался страшным матом, звал маму, вспоминал каких-то друзей, плакал, просил у кого-то прощения, кого-то проклинал и снова впадал в забытье, но — жил! Почти год провалялся Вениамин Павлович в госпиталях, выдержал девять операций, и не каких-нибудь, а черепно-мозговых. Ему потом не раз объясняли, что он весь этот год висел на волоске, а несколько раз вообще был покойником, но Вениамин Павлович хоть и верил, но как-то не мог этого почувствовать — ведь сейчас жив и здоров в меру, как ему осознать, что он уже побывал на том свете? Он улыбался и благодарил врачей. Хоть и инвалид второй группы, но — живой, руки-ноги целы и голова на плечах и, что совсем хорошо, соображает! Правда, в геолого-разведочном институте, куда он пришел поступать, ему без долгих объяснений вернули документы. То же самое произошло и в нескольких других институтах, и, когда он был уже в полном отчаянии, ему посоветовали отнести документы в педагогический институт имени Ленина, что Вениамин Павлович и сделал. Факультет он выбрал методом тыка. Прочитал список, зажмурился и ткнул пальцем. Попал в исторический. И вся недолга! Вениамин Павлович погасил окурок, поднялся и прошел на кухню.

В корыте, установленном на двух табуретках, Тоня полоскала пеленки. Вениамин Павлович остановился на пороге, с нежностью посмотрел на жену:

– Тоня, тебе помочь?

– Отожми их получше и на веревке развесь, — устало улыбнулась Тоня. — У меня уже сил не хватает.

...Робка пришел домой без пятнадцати час и уже на лестничной площадке услышал истошные бабьи вопли.

Робка позвонил в дверь, ему открыл Богдан.

– Че тут, опять война? — спросил Робка, входя в коридор.

– Не-е, тут похлеще дела — Полину грабанули, — сказал Богдан и почему-то криво усмехнулся. И в это время раздался отчаянный вопль Полины. Вцепившись себе в волосы, она сидела на стуле и раскачивалась из стороны в сторону:

– О-ой, мамочка-а, о-ой, родненькая, спаси меня! Пропала-а, люди добрые-е! Тюрьма мне свети-ит, тюрьма-а!! — Полина принялась бить себя кулаками в грудь.

Рядом плакали две девочки — десятилетняя Катька и пятилетняя Зойка.

– Погоди реветь-то, — попыталась перебить ее Люба. — Много пропало-о? Да перестань ты голосить, дура чертова! Сколько украли, говори?

– Ой, Люба, много-о... и сказать-то страшно... — шептала громко Полина. — Двадцать шесть тысяч... — и снова завыла в голос: — О-ой, мамочка-а, спаси-помоги! Боженька, милостивый, защити, выручи-и!

Соседи приглушенно шептались: «Двадцать шесть тысяч... это ж какие страшные деньжищи, с ума сойти.

Где достать такие?»

– Как же у нее украли? — спросил Робка Богдана.

– Да они, дуры, перед закрытием все в подсобку побежали — мукой отовариваться. А кассу Полина забыла закрыть. Тут-то, видно, кто-то зашел и рванул денежки — в магазине-то никого! — Богдан передернул плечами. — Воруй — не хочу!

– И никто не видел? — не поверил Робка.

– То-то и оно, что никто... Сама виновата, на таком месте работает и варежку разевает!

– О-ой, повешусь! — Полина вскочила, зареванная, с растрепанными волосами, распухшими губами — страшная, и рванулась из кухни в коридор, едва не сбив на бегу Богдана. Женщины ринулись за ней, вбежали в комнату, и уже оттуда доносились стоны, крики, уговоры. На кухне остались одни мужики. Степан Егорыч мрачно курил, сидя на стуле у окна, стряхивал пепел в консервную банку, которую держал перед собой.

– Как пить дать посодют, — сказал Игорь Васильевич. Он был одет в атласную пижаму с фривольным шарфиком на шее — красным с синими цветочками.

– Так оно за дело будет... — вздохнул Егор Петрович. — Не имела права отворенную кассу оставлять.

Сбегала за мукой, вертихвостка чертова…

– Семь лет дадут, с конфискацией, — авторитетно заявил Игорь Васильевич.

– За что семь лет-то? — испуганно уставился на него Егор Петрович.

– Особо крупное хищение, — важно поднял палец Игорь Васильевич.

– А конфисковывать у нее что? — спросил Егор Петрович. — Разве что детей?

Все замолчали, раздумывая, что в самом деле могут конфисковать у несчастной Полины? А может, у нее где-нибудь в тайничке чего-нибудь и запрятано? Может, такое там лежит, что ей эти двадцать шесть тыщ — просто тьфу! Правду сказать, такие мысли большей частью витали в голове Игоря Васильевича. Он даже мучился от неизвестности, от незнания, сколько же у Полины припрятано? Не может такого быть, чтобы у кассирши в продовольственном гастрономе не было увесистого загашника. Ну не бывает так! Хоть режьте Игоря Васильевича на куски. Вот у Егора или Степана — точно хоть шаром покати.

В это время на кухню вышел неразговорчивый бухгалтер Семен Григорьевич и нарушил молчание, пробубнив глуховатым голосом:

– Детей в детский дом сдадут. — Семен Григорьевич взял с плиты сковородку с шипящей яичницей и пошел из кухни.

– А по какому такому праву в детский дом? — возмутился Егор Петрович. — А ежели они не захочут?

– А их и спрашивать не будут, — уже из коридора отозвался Семен Григорьевич. — Порядок есть порядок! Закон един для всех!

– Семен Григорьевич в этих делах толк знает, — весомо сказал Игорь Васильевич. — У него на фабрике сколько народу пересажали — тьма!

– Х-хе, черт! — Егор Петрович поскреб озадаченно в затылке. — Вот сколько годов он в квартире живет, а я даже не знаю, где работает.

– На меховой фабрике... — благоговейным шепотом произнес Игорь Васильевич.

– Да-а... — протянул Егор Петрович. — Теплое местечко. Там есть где разгуляться. А жмотяра страшный — хоть бы раз взаймы дал!

В кухню вошла Люба и сказала, оглядев мужчин:

– Пропадет она, мужики. И дети ее пропадут.

У нее и родных-то никого…

– А мужик ее... Я имею в виду отца детей, — проговорил Игорь Васильевич, — она как-то говорила, что алименты от него получает.