Чтение онлайн

– Йееех, с ветерком! – сказала она, остановила лошадь уздцами и подвела ее к Паулетте. – Ты можешь попробовать на нее сесть, я вполне ею довольна. Сейчас, – произнесла она и взяла его правую ногу, всаживая ее в слишком высокое для него стремя.

Крестьянин встал с другой стороны и подтянул левое стремя еще выше, пытаясь взять левую ногу Дмитрия и закрепить ее там.

«Черт, похоже, никакая это не Паулетта», – подумал он и озадаченно уставился на лицо мальчика-девочки, отметив характерный для того нос и одновременно розовую верхнюю кофту с отглаженным воротничком. «Они все извращенцы», – подумал он еще раз. «Чертовы нелюди, живут не пойми с кем там, летают на разных вертолетах, едят возле колонн, а понятия не имеют, как отличить жеребца от кобылы».

Паулетта теперь смотрел на него снизу вверх и спрашивал:

– Как пустить ее покамест шагом, хозяин?

Крестьянин взглянул в светло-серые глаза и покорился извращенцу – в который раз за день.

В траве было много ярко-желтых цветков, имя которых как-то назвала ему Рада, – одуванчики. Еще не время, чтобы они изменили свое сияние на бледность маленьких белых парашютов, с большой копией которых все взрослые высаживались на полуостров ввиду Соседских войн. Ему обещали, что когда-нибудь и он сможет участвовать в них, но только после того, как побывает у философов. Светило солнце, и он лежал, отпустив Гнедка гулять по полю и питаться длинной, похожей на осоку траву, о которую он как-то порезал палец, но решил вытерпеть боль, чтобы мать погладила его по голове и назвала хорошей, храброй девочкой. Как прекрасен мир, но сколько имен трав он не знает! Что такое мать-и-мачеха, и стоит ли ей изменить свое название на какое-то другое? У него нет матери, кроме той, которая так себя назвала, но ей не верит даже Сонечка, которая заболела и осталась дома. И нет у него мачехи, потому что все взрослые женщины могут быть вторыми или третьими, или поза… третьими женами его отцов – как они называются? Философы его научат, равно как и Рада. Эх, хорошо быть философом и уметь назвать каждую травинку, даже если она режется! Когда ты ее называешь, она понимает, что она твоя, ты можешь взять ее имя и перекатывать во рту или наказать его, как он иногда наказывает Гнедка, впиваясь ему в бока во время прогулки. Можно узнать, почему у зайца, которого поймал мальчишка в селе, такие уши длинные и похожие на треугольник, а не такие, как у него. Философы знают, как вычислить площадь треугольника, говорят, узнать, сколько маленьких клеточек теплой ворсистой живой ткани лежит на них. Они знают, как встает солнце, и почему сейчас в пять часов утра оно показалось раньше, чем месяц назад. Но что было месяц назад? Он не помнил. Час тому назад он гнал Гнедка, дыша ему в ржавую, похожую на старую железку холку, еще час тому – слушал, как кашляет Сонечка.

Сегодня, кстати, с самого раннего утра он ел с малявками, некоторые из них были младше его на год. Ему объяснили, что Сонечка может стать ему женой, а они не могут.

– Это как? – спросил он.

– Мы тебя обманули, – сказал тот Павел, живот которого наклонялся над форменным ремнем.

– Зачем? – простодушно спросил он, доедая в своей комнате печенье.

– Так… – промолвил тот, задумавшись. – Ты был слишком к ней привязан.

– А вы хотели, чтобы я любил малявок? Но они ж лежат обернутые, как куклы, говорят ерунду, махают руками, у них большие головы, как у цветков пиона, – прибавил Паулетта.

– Я смотрю, ты многому выучился, выезжая на Гнедке рано поутру, – ухмыльнулся Павел.

– Наши книжки многому не научат, да и пикчи, как только я на них нажимаю, ничего не дают. Сделайте компьютеры с запахом и такие, чтобы я мог чувствовать мех цветка, – пожаловался Паулетта.

– Сделаем, – сказал Павел, – когда ты вырастешь.

– Почему только тогда? – прибавил Паулетта. – Ты должен обещать, ведь тебя зовут как меня. Моя мать сказала, что у нас один святой покровитель. Это как? Наш покровитель Алексеев, нет?

Павел нахмурился и обвел взглядом детскую.

– Ты больше не боишься, когда у тебя берут игрушки?

– Нет, их берет Сонечка. Я люблю ее. Ведь мы поженимся, так?

Павел еще раз вздохнул, отчего его живот еще больше вырос над ремнем, а крайняя золотая пуговица напряглась и попыталась вылететь с его форменного мундира.

– Это тебе тоже объяснят философы. Хотя… Ты знаешь, как получаются лошади?

– Нет, не совсем, – признался Паулетта, – мальчишка со двора говорят, что родителей лошадей специально готовят, поэтому мой Гнедко не может стать парой для вороной лошади Сонечки, она, мол, слишком красивая, у нее тонкие ноги, а у Гнедка нет.

Павел сделал утвердительный кивок головой.

– Я необязательно женюсь на Сонечке, ведь у нее такие большие и круглые уши, – пояснил Паулетта. – Но я девочка, ничего страшного не будет от нас с ней.

Павел встал и шумно выдохнул, похлопав себя по колену.

– Чтоб я больше этого не слышал, Дмитрий!

– Нет? Ты объяснишь или опять философы, – подергал его за штанину Паулетта.

Солнце пригревало, и роса, остановившаяся на длинной колючей травине, сползала вниз. Ему было по-прежнему холодно в своем запачканном печеньем для Гнедка мундирчике. Что поделаешь, у того были такие большие зубы, размером с целый глаз Паулетты, только желтые и неопрятные. Иногда ему хотелось взять щетку и провести по ней вдоль и поперек зубов, но странно смотревший на него мальчишка говорил, что лошадь умеет сама себе их вычищать травой, а Гнедко просто старый. У него на жилистой шее были проплешины, похожие на укус моли ковра, и очень часто Паулетта проводил по ним пальцем, дотрагиваясь до теплой розовой кожи. Мальчик, которому он не нравился, говорил, что цветы живые, однако Паулетта никогда не видел, чтобы они поводили хотя бы одним из своих лепестков, лишь качались в траве. Один философ, к которому Паулетта пришел, сказал, что цветок и девочка и мальчик и потому может сам производить себе ребенка в маленькой потаенной комнате где-то в самом цветке, а то, что выпустит одуванчик и разлетится по всему свету, должно упасть в землю, занырнуть туда, как в одеяло, и потом встать. Ему было странно, что для его собственного роста, как не менее живого существа, чем цветы, полагались философы, взрослые типа Рады, которые смотрели за ним и учили, как правильно знакомиться с посторонними людьми, а также странные книги с рисунками и компьютеры с изображениями тех вещей, что он никогда не увидит.

Кстати, по-моему, он ни разу не видел тех людей, о которых ему рассказывали на прошлом уроке философы! Негров, например, и оке. океанцев или как их там. Да и что такое Океания, а, Гнедок? Лошадь смирно подошла, откликаясь на свое имя, и стала брать своими большими мягкими губами траву возле него, часть из нее сыпалась ему на мундирчик.

– Это же остров, правда? Земля, окруженная водой и ракушками? Я не видел ракушек, хотя тот парень… – Он упорно продолжал именовать мальчика «парнем», как он сам себя называл, говорит, что они водятся в речке, а речка находится… Если через усадьбу, которой называется деревянный дом того человека, пройти вверх, можно через холм, но надо взять право, потом лесом – то есть через разные деревья по тропинке, и выйдешь к большой воде, там ее много, как в ванной, и нет бортов.

– И как они водятся?

– В основном они лежат на берегу уже открытые, иногда в них есть липучки, знак, что там был червяк, – неохотно сказал мальчишка. – Впрочем, шел бы ты.

– Ты неправильно говоришь, – сказал Паулетта. – Не «шел бы ты», а «не пойти ли вам».

– Но ты тут один, – возразил мальчик.

– Нет, когда ты с кем-то говоришь, их всегда много, когда посылаешь, их еще больше, – возразил маленький страж.

– Не понимаю, – честно сознался мальчик и насупил нос, на котором выступили веснянки. – Они становятся чертями?

– А что такое черти? – поинтересовался Паулетта и вошел в сарай, тень от которого падала мальчику на лоб.

– Черти – эт типа тебя, не мальчики и не девочки, они черные и мохнатые.

– Как Арма?

– Хуже, на них кататься нельзя, хотя мне говорил философ, что как-то один поц на них катался, – признался мальчик, жуя соломинку.

– У тебя были философы? – спросил Паулетта.

– Да, один даже проводил у меня экзамен и признал, что я не могу быть пригодным для повышения, – сознался тот.

– Это значит, нам с тобой нельзя общаться? – решил все-таки выяснить вопрос Паулетта, держась за загородку, за которым пребывал Гнедко, пофыркивая в предчувствии поездки носом.

– Да я бы и сам не хотел, – сказал мальчик. – Ты понимаешь?

Паулетта отвернулся, чтобы тот не видел, как у него защемило в глазу и оттуда выскочила слезинка, направившаяся по щеке, стянув кожу.

– Нет, не понимаю. Это странно. Меня все любят, хотя философ и сказал, что я не должен так говорить, потому что все – слишком обширная категория, и…

– Не знаю, что такое «категория», – сплюнул веснушчатый мальчик на землю травинку, – только ты никакая не категория, мама говорит, что ты вообще извращенец, не так тебя родили там, ногами вперед или что, а кто-то при рождении взял тебя за голову, оттого тебе и кажется то, чего нет на свете…

– Например, что? – вскинулся Паулетта, и слезинка его, остановившаяся на подбородке, капнула при гордом вскидывании головы на свету и долетела до руки мальчика. – Мне не велено ходить до реки, но скоро – очень скоро – нас будут обучать взрослые стражи, и мы дойдем до реки, переплывем сквозь нее с автоматами на плече, научимся разжигать костер и находить места по значкам на карте. Мы узнаем больше тебя! Мы научимся лечиться травами, каких у вас нет, некоторые из нас пойдут дальше и узнают, как травы на божественном языке называются…