Чтение онлайн

«Прежде журналы зависели от произвола цензора, который все-таки не мог вполне пренебрегать тем, что о нем скажут «в обществе», – писал Никитенко. – Оттого он был до некоторой степени принужден действовать умеренно и снисходительно». Какой цензор в советское время считался с тем, что скажут «в обществе» о нем – безымянном и невидимом?

Но цензура есть цензура. Либеральная или суровая, она никогда не может быть благодетельной. Вред, который она нанесла нашей литературе, трудно себе представить. Великий и могучий русский язык бывал правдивым, но никогда не был свободным.

Множество произведений Пушкина годами ожидало выхода в свет и было напечатано лишь после его смерти. «Горе от ума» Грибоедова при его жизни так и не было сыграно в театре и не опубликовано. «Мертвые души», казалось, никогда не издадут. («Удар для меня никак не ожиданный: запрещают всю рукопись», – писал Гоголь Плетневу.) «Мертвые души» были пропущены только после девяти лет борьбы и серьезных «поправок». Был разрешен и «Ревизор», но травля Гоголя в связи с постановкой этой комедии привела его в конце концов к душевной болезни. «Комедия ли это? нет, – писал Булгарин. – На злоупотреблениях административных нельзя основать настоящей комедии. Друзья должны откровенно сказать автору «Ревизора», что он не знает сцены и должен изучать драматическое искусство».

Публичное преследование разрешенных цензурой произведений уже и тогда было характерно для русской жизни. («Общество утеснительнее цензуры», – жаловался видный историк и общественный деятель Т. Н. Грановский.)

В 1826 г. правительство, напуганное восстанием декабристов, приняло новый цензурный устав, разработанный президентом общества «губителей русского слова» (Пушкин), откровенным ретроградом А. С. Шишковым. Устав практически уничтожал возможность существования какой-либо печати кроме официальной. Шишковский «чугунный» устав действовал недолго. В 1828 г. он был заменен новым, более мягким, просуществовавшим все царствование Николая I. Однако и тот был настолько суров, что, по свидетельству современника, «станок печатный был почти отменен, и рукопись ходила по рукам вместо печатной страницы». Прекрасную зарисовку взаимоотношений литературы и цензуры оставил нам Пушкин:

В дополнение к уставу были изданы сотни запрещающих циркуляров. Например, в 1848 году было указано, что «все статьи в журналах за университеты и против них решительно запрещаются». Журналист никогда не знал, откуда может грянуть гром. Булгарин, неосторожно написавший в «Северной пчеле» о высоких ценах, которые дерут павловские извозчики, получил за это от министра просвещения внушение:

«Косвенные укоризны начальству, в приведенном фельетоне содержащиеся, сами по себе, конечно, не важны; но важно то, что они предъявлены не перед подлежащей властью, а преданы на общий приговор публики. Допустив же единожды сему начало, после весьма трудно будет определить, на каких именно пределах должна останавливаться такая литературная расправа в предметах общественного устройства».

Но даже в этот ледниковый период случались годы и потеплее (например, период с 1840 по 1848 год), что позволило расцвести гению Белинского. Это еще раз подтверждает мысль о том, что суровость цензуры определяется не ее уставом, а общим политическим климатом.

Европейские революции 1848 года вновь обострили реакцию в николаевской России. Для контроля над цензурой и печатью был учрежден особый негласный правительственный «комитет 2 апреля» под руководством Д. П. Бутурлина, немедленно приступивший к расправам. В том же году были разгромлены петрашевцы, отправлен в Сибирь Достоевский, сослан Салтыков-Щедрин. Белинского спасли от каторги только чахотка и смерть. Скучные, верноподданические, бесцветные журналы и газеты почти потеряли подписчиков. «Действия цензуры превосходят всякое вероятие, – писал в дневнике Никитенко. – Чего этим хотят достигнуть? Остановить деятельность мысли? Но ведь это все равно, что велеть реке плыть обратно».

В 1855 году Николай I умер. «Теперь только открывается, как ужасны были для России прошедшие 29 лет, – записывает Никитенко. – Администрация в хаосе; нравственное чувство подавлено; умственное развитие остановлено; злоупотребление и воровство выросли до чудовищных размеров». Так подтверждается еще одна нехитрая мысль: чем хуже управляется страна, тем жестче в ней контроль над мыслью.

Смерть Николая I повлекла за собой некоторую либерализацию цензуры. В 1855 году негласный комитет Бутурлина был упразднен. Одной из мотивировок такого решения было то, что «в писателях и цензорах окончательно водворена та весьма действительная уверенность, что над ними всегда, неусыпно, неослабно действует глаз правительства». В докладе комиссии по этому вопросу отмечалась также неэффективность цензурных стеснений, поскольку распространяется рукописная литература, гораздо более опасная, ибо она читается с жадностью, и против нее бессильны все полицейские меры».

Борьба противодействующих общественных сил в период подготовки реформы, освобождающей крестьян, неоднократно вызывала в эти годы усиление реакции и обострение цензуры. Правители «помешались на том, что все революции на свете бывают от литературы, – иронически замечает Никитенко в дневнике, – они не хотят понять, что литература только эхо образовавшихся в обществе понятий и убеждений». И он же делает следующую запись: «Никакая сила не в состоянии уследить за тайно подвизающейся мыслью, раздраженною и принужденною быть лукавой».

Примером такой «лукавой мысли» был роман Чернышевского «Что делать?», разрешенный цензурой в 1863 году. Любопытно, что разрешение было дано в тот момент, когда автор романа находился в Петропавловской крепости и считался государственным преступником. Можно ли было представить себе нечто подобное при советской власти?

В 1865 году николаевский устав был наконец отменен. Вместо него были введены «Временные правила» о цензуре – фактически новый устав. Предварительная цензура для большинства столичных органов печати отменялась. Вводилась карательная цензура в виде предостережений, административных взысканий, временной приостановки выпуска издания или полного его запрещения. В составе Министерства внутренних дел было организовано Главное управление по делам печати, которое и руководило цензурой.

Некрасов откликнулся на отмену предварительной цензуры поэмой «Газетная» и «Песнями о свободном слове». Герой поэмы типографский рассыльный Минай весьма доволен:

Однако «Песни» кончались благоразумным призывом:

Призыв не был лишним. Несмотря на заметное послабление цензуры, преследования печати не прекращались. Примером тому служит хотя бы закрытие журнала того же Некрасова (уже умершего) и Салтыкова-Щедрина «Отечественные записки» (1884 год). За 40 лет (1865–1905 годы) печать получила в общей сложности около 800 цензорных взысканий. И все же цензура была уже не столь беспощадной, как в середине века. Например, в 1872–1896 годах последовательно появились в печати все три тома «Капитала» Маркса. В это же время были опубликованы основные сатирические произведения Салтыкова-Щедрина. Огромное количество литературы издавалось нелегально, в том числе марксистские книги, листовки и газеты.