Чтение онлайн

Комендант приказал запрячь лошадей, которых успели выпрячь мародёры и грабители. Когда всё было готово он приказал трогаться, а если кто попытается преследовать обоз, то будет расстрелян. Когда обоз тронулся прискакало человек десять из отряда Попова, но сопровождать обоз они отказались, так как нельзя было бросить на произвол тоннель.

Люди уже были напуганы и переполошены, но надо было уезжать как можно дальше от станции и сделать перерыв. Обоз отъехал километров десять и остановился в одной пади у небольшой горной речушки, накормили и напоили лошадей, подкрепились сами, стали собираться ехать дальше. Ехать без дозора было опасно и решался вопрос кому идти вперёд, мужики боялись, кто за свои семьи, кто за себя и скарб. Долго шли пререкания, но никто не соглашался, время шло и надо было ехать, пришлось мне опять объявиться добровольцем, в пару к себе я снова позвал Костю, тот не возражал. Тёща боялась оставаться одной, но и не возражала, что пойду именно я.

Мы с Костей тронулись, взяв опять с собой штук по пять гранат и по куску хлеба за пазуху. Всех малых детей, стариков и старух, а также раненых отправили поездом, уехала и Фиса, так как была уже на четвёртом месяце. Мы шли на несколько километров впереди обоза. Места были увалистые и обоз то скрывался в пади, то вновь появлялся на горизонте вершины сопок. Шоссейная дорога по обе стороны была завалена пустыми прострелянными бочками из-под горючего, лежали трупы японцев, тела уже были раздуты и не вмещались в добротную форму самураев. Валялись убитые артиллерийские лошади и вороньё стаями кружилось над всеми этими разлагающимися трупами людей и лошадей. Вороньё каркало в каком-то истерическом состоянии и наводило на нас неприятный первобытный страх, от которого становилось не по себе и по телу пробегал неприятный холод. Панорама была довольно неприятная.

На одной из вершин мы увидели воронку очень больших размеров, в диаметре метров двадцать-тридцать и глубиной около шести метров, на дне лежал осколок снаряда, толщина его стенки была миллиметров сорок, мы попытались его повернуть, но сил не хватило и мы отстали. По краю воронки была выброшена земля и разбросана метров на пятьдесят по окружности. Недалеко от воронки находилась тяжёлая артиллерия, стояли дальнобойные пушки-шестидюймовки. У одной из них волной снаряда сбило с лафета ствол и отбросило в сторону, придавив этим стволом двенадцать человек. Это были японские солдаты, тела из раздуло и они лежали, как будто обняв ствол, на мертвых лицах застыл ужас. Взрыв авиабомбы навсегда заставил их лежать, этих никому не нужных захватчиков – империалистов, сложивших свои кости на чужбине.

Уже смеркалось, когда мы подошли к станции Унур. Станция была пустынной, находилась под небольшой сопкой, кое где горели тусклые огни керосиновых ламп, электричества не было. На одной из улиц нам повстречался молодой, рыжий с конопатинками, очень худой парень, мы поздоровались с ним и объяснили обстановку. Он сказал, что на станции тихо и бояться нечего, на станции дежурят только двое – начальник станции и диспетчер. Определив, что их двое русских, остальные китайцы и они их не боятся, мы успокоились. Он пригласил нас в вокзал, где познакомил с начальником станции, чернявым крепышём, натуральным казаком забайкальцем. Мы поужинали с ними и рассказали, что произошло с русским обозом, идущим на запад. Они хотя и говорили, что у них тихо, но посоветовали приехать за станцию километров пять-десять и остановиться у речки на ночёвку. Мы ещё немного посидели с ними и пошли встречать обоз, чтобы немного успокоить людей. Обоз отстал от нас далеко и стал виден только через час после нашего ожидания. Мы с Костей встретили их за околицей и успокоили, что всё в порядке и можно двигаться дальше. Станцию проехали мирно, жители уже находились в домах, вечерело, на улице почти никого не было видно.

Как только проехали Унур, километра через два показалась конница и было непонятно что это за люди, обоз опять запаниковал, оружие у всех было спрятано в днищах телег и доставать его было некогда, да и оказывать сопротивление нам было запрещено. Женщины стали всхлипывать боясь расправы, не веселы были и мужчины. Но все волнения оказались напрасными, нас встречал отряд со станции Мяндухе. Пятьдесят человек с шашками и винтовками встретили обоз, у многих оказались знакомые. От радости невольно вырвалось «ура!». Дальше ехать было спокойнее, китайское население кончилось, далее шли станции с русскими жителями.

Мы с тёщей и братом Василием заехали к своим деду Василию Григорьевичу Толстоногову, ему тогда было уже за шестьдесят и бабке Марии, женщине лет пятидесяти пяти. Дед держал свою кузницу, а бабка Марья была у него молотобойцем, на это они и жили. С ними жил сын Филипп Толстоногов, а также бывший земляк с Кедрово – Шахматов. Там же на станции я повстречал Ивана Раздобреева, с которым вместе служил в отряде.

Все были измучены переездом и решили отдохнуть в Мяндухе дня три, покормить лошадей и привести себя в порядок. На четвёртый день выехали до станции Якеши, находившейся в пятидесяти километрах от Мяндухе. Дорога была сухая и ровная, тянулась вдоль большой пади с рекой, впадавшей в Аргунь. По обочинам дороги также валялись пустые бочки из-под горючего, прострелянные из автоматов и винтовок, кое-где местами лежали японские сгоревшие кузова машин, остальные детали и моторы были растащены. Войска Красной армии проходили здесь без боёв, поэтому трупов мы не встречали.

На середине дороги сделали привал и после отдыха продолжили путь до Якеши. Где-то числа пятнадцатого мая 1946 года, во второй половине дня мы прибыли на станцию Якеши. Подъезжая к якешинской церкви увидели большое скопление народа, страшные причитания, слёзы и крик людей. Поп прямо на улице у церковного двора отпевал расстрелянных солдат из Пешковского отряда, их трупы пролежали всю войну и только сейчас их удалось забрать и придать земле. Они уже были непохожи на себя, их различали только по меченой солдатской форме. Картина была довольно неприятной и печальной.

Когда обоз остановился у церкви, рёв и плач ещё больше усилились, так как у обозников было своё недавнее горе и теперь всё это слилось воедино.

После отпевания гробы увезли на кладбище и похоронили в братской могиле, недалеко от неё были похоронены солдаты русско-китайского конфликта, произошедшего в 1927-1929-х годах. Так русское кладбище пополнилось ещё двадцатью убитыми солдатами Пешковского отряда, расстрелянных обманным путём во время войны с Японией. Об этом я упоминал ранее, это произошло в районе Чжараитэ.

На седьмой улице в Якишах жили родные убитого тестя Ивана: его сёстры – тётка Фиса Калей и вторая сестра Елена Бородина. Муж первой сестры Николай Калей работал у подрядчика Воронцова бухгалтером, а муж тётки Елены – Бородин Герасим Васильевич нигде не работал, занимался сельским хозяйством, семья у него была большая и жили они не ахти как хорошо, в семье у него были одни девки и лишь двое парней Колька и Митя. До прихода Красной армии дядька Герасим имел связь с советскими разведчиками и один татарин даже тайно квартировал у него, скрываясь от японских и китайских сыщиков. И когда армия вошла в Якеши его тайный татарин явился прямо на танке к его жилью праздновать победу.

Мы заехали на квартиру к тётке Фисе и жили у неё недели три, пока тёще не удалось за небольшие деньги купить мазанку, плетённую из тальника. Я помог ей отремонтировать мазанку, сделал русскую печь, навёз дров и остался косить сено, а Фиса уехала в Чжаланьтунь. Так я прожил пока не было скошено всё сено, помог устроиться с хозяйством, загородил двор для лошадей и коров.

В конце августа я вернулся домой в Чжаланьтунь в посёлок Алга. Вскоре как нас стали беспокоить отряды конфудюнов, с Алги пришлось выехать на станцию и мне удалось поступить на железную дорогу молотобойцем. Так я начал свою трудовую деятельность с 11 февраля 1947 года, уже по трудовой книжке. Отец с семьёй уехал в Таоген, а я остался со своей.

Работал я в кузнице с коллективом китайских кузнецов, под руководством кузнеца-китайца Ли Дзя Шин. Он был опытным старым кузнецом, работавшим ещё при КВЖД. Он научил меня многому: варить сталь кузнечным способом и я мог теперь ковать всё, оковывать телеги, подковывать лошадей, делать костыльные молотки, хайла с подбойками, вилы десяти и шестирогие для подборки подсыпного гравия и щебёнки. На второй год сдал на разряд кузнеца и принял горно с двумя молотобойцами-китайчатами, так потекли мои рабочие будни.