Чтение онлайн

Теперь Митридат дает им новую задачу - посетить западные порты Понта Эвксинского и наглядно показать всюду свою мощь. По-видимому, царь уверен, что дела боспорские улажены окончательно и полностью. Диофант испытывал досаду. Бритагор был настроен более благодушно и уверенно.

– Что-то я не верю в опасность рабского бунта на Боспоре, говорил он, - просто Перисад излишне пуглив. Какие восстания, если степные скифы разбиты! На чью помощь могут рассчитывать повстанцы?

– Скифы разбиты,- бурчал Диофант,- но не истреблены, даже не смирились. В позапрошлом году они тоже были побеждены, Палак клялся в верности Митридату. А что получилось?.. Ведь и сейчас в степи бродят шайки его воинов.

– Нет, стратег, теперь не то,- возражал весело Бритагор.- Палак умер от ран, это нам известно. Лучшие князья его погибли, в Скифии разброд и голод. Некому прийти на помощь боспорским сатавкам, если они вздумают бунтовать. Да они не посмеют и подумать об этом!

Полководец не разделял благодушного настроения своего советника, но несколько успокаивался, выслушивая его доводы. Все-таки Бритагор был силен в политике. Может, он и нрав.

– Воля Митридата священна,- вздохнул Диофант,- нужно немедля сниматься с якоря. Но мы не можем возвратиться в Синопу, но завершив боспорских дел. Митридат, как только узнает, что мы обманули его, казнит нас обоих. Пусть флот ведет Неоптолем, а мы с тобою должны съездить в Пантикапей на "Арголиде".

Решение это стало известно многим, узнал о нем и пронырливый Пифодор. Раньше чем многовесельная армада тронулась на запад, из херсонесской гавани вышло три корабля: два маленьких херсонесских и один большой понтийский - "Арголида". Диофант сначала хотел отплыть на одном корабле, но ему доложили, что в ближних водах пошаливают пираты. По настоянию херсонесских архонтов Диофант согласился на сопровождение "Арголиды" двумя херсонесскими суденышками.

Погода благоприятствовала, море, хотя и грозное в своем могучем колебании, не встретило их шквалами, столь страшными в этих местах. Понтийцы кутались в плащи и сквозь холодный туман вглядывались с любопытством в изломы таврских гор, населенных воинственными горцами. Многие втайне шептали молитвы богам, прося их сделать плавание благополучным.

5

Гребец, напрягаясь, опрокидывался назад, загребая веслом серую воду. Бурые волосы его спутались и выглядели лохматой грязной шапкой, что без всякой грани переходила в такую же бороду. Глаз не было видно, они спрятались за космы волос. Только нос с раздувшимися от усилия ноздрями выглядывал из волосистой массы, свидетельствуя, что гребец был человеком, а не сказочным страшилищем, способным испугать даже взрослого человека.

Обнаженные руки гребца были закопчены дымом, ибо всю зиму он работал в кузнице молотом, выбивая из вишнево-алого куска железа веселые пучки ослепительных искр.

Но вот навигация началась, и все гребцы опять сели за весла. Сел с ними и раб Сколот.

Не так много времени прошло с рокового дня последней битвы, но кажется - уже много лет оттягивают руки ржавые цепи, а беспросветное рабское существование длится бесконечно долго.

Сколот никогда не говорил о своем прошлом. Был молчалив. И никто из товарищей по несчастью не знал, что он и есть князь Фарзой, друг и родственник царя Палака, храбрый военачальник, который вел в битву многочисленную конную рать.

Может быть, поэтому ни Табана, ни Лайонак не могли узнать, жив ли он и где находится. А кто и знал правду, то молчал, помня указание Диофанта "забыть о существовании князя Фарзоя". Не все рабы ходили в цепях и спали в грязном углу. Фарзой же был отягощен железами и забыл, когда в последний раз мылся и подстригал бороду.

Диофант был убежденным рабовладельцем и правила обращения с "двуногим скотом" соблюдал строго. Если раб хоть раз позволил себе вольность или проявил буйство, он уже никогда не мог рассчитывать на хозяйскую милость. Полководец, несмотря на многие дела и заботы, находил время заниматься рабами, не забывал и о Фарзое. Он сам следил, чтобы к последнему применялась полная мера жестокого, нечеловеческого обращения, как к преступнику, рабу-нарушителю.

Фарзой всю зиму работал в кузнице до полного изнеможения, ел два раза в день ячменный хлеб и вонючую рыбу. Никогда с него не снимали цепей, а на ночь надевали дубовую колодку. До утра он мучился на земляном полу возле горна, стараясь устроиться поудобнее и уснуть. И если засыпал тяжелым сном, то нередко его отдых неожиданно прерывался ругательствами хозяина и ударами палки.

Одет он был хуже всех - в безрукавку из вытертой и пропотевшей конской шкуры, снятую с покойного раба-кузнеца, которого он сменил. Несчастный страдал язвами и гнойниками по телу. Дух его одежды вначале вызывал у Фарзоя тошноту и даже рвоту, князю казалось, что рядом с ним продолжает гнить и смердеть труп умершего. Но со временем Фарзой перестал обращать внимание на это тяжкое зловоние, как и на то, что все окружающие морщили носы и спешили отвернуться и сплюнуть, если оказывались рядом с ним.

Сколот-Фарзой с удивительной стойкостью переносил все невзгоды. Тело его стало худым и жилистым, мышцы, несмотря на плохую пищу, выпятились и окрепли. Он бил молотом с силой и выносливостью настоящего кузнеца. Даже находил смутное удовлетворение при виде того, как раскаленный кусок железа расплющивался и вытягивался от его усилий, приобретая то вид боевого клинка, то наконечника для копья или съемного сошника для деревянного плуга.

Один из невольников, грек по происхождению, однажды сказал ему:

– Сам Гефест видит твое старание и, поверь, наградит тебя! Подземный бог, как и ты, работает в поту и копоти, спит, подложив под голову молот, и никогда не моется. Он кует Зевсу громовые стрелы!

– Кому же я кую громовые стрелы?
– хрипло спросил Сколот, сопровождая свой вопрос рычанием, подобно барсу, пойманному в тенета.- Уж не Митридату ли?.. С большой охотой я расплющил бы головы и ему и его воеводе Диофанту!

Эти слова дошли до ушей понтийского стратега и стоили Фарзою дорого. Но он без единого стона перенес все удары сыромятного бича, что прогулялся по его спине. Его выдержка вызвала изумление среди рабов. Последние шептались между собою о том, что стойкого раба Сколота окружает какая-то тайна.

– Сколот - не простой раб. Он за что-то наказан Диофантом. Но кто он - неизвестно.

Только Пифодор с его способностью узнавать чужие тайны проведал, что Сколот и Фарзой одно и то же лицо, и сообщил об этом Табане.

Перед самым отплытием, когда гребцов только что приковали к веслам, кривой надсмотрщик без причины стал придираться к рабам, кричал и размахивал бичом. Ударил и Сколота, но тут же наклонился и шепнул ему:

– Госпожа Табана помнит о тебе и хлопочет о твоем освобождении!

За эту фразу надсмотрщик получил десять серебряных монет от неизвестного человека.

Вот эти-то десять слов оглушили Сколота словно обухом. И сейчас, откидываясь назад с веслом, он упорно думал о сказанном. Табана хлопочет! В этом было много радостного, волнующего. Но как она хлопочет о нем? Возможно, пытается выкупить его за деньги? И он, бывший князь, теперь же грязный и вонючий раб, сойдет с корабля, чтобы сменить одного хозяина на другого. Выкупленный на женские деньги пленник!.. И сразу рисовалась картина. На берегу стоит красивая вдова с темными глазами в окружении разодетых и веселых друзей и слуг. Она платит золотые деньги, взамен которых кривой надсмотрщик выгоняет его из темного гребного гнезда на ярко освещенное место. Грязного, заросшего волосами и бородой, с руками, скрюченными от мозолей. А главное - раба. Человека, что не сумел удержать свою свободу, стал презренным гребцом-невольником. Вымыть тело и сбрить бороду легко. Но кто снимет скверну рабства?.. Никто и никогда! Рабское клеймо можно смыть лишь большой кровью, в борьбе за свободу, убив или пленив своих хозяев, разгромив их охрану! Выкупленный же раб лишь меняет своего хозяина. И разве не будет он чувствовать себя невольником Табаны, если получит свободу ее стараниями и за ее деньги?.. Возможно, она очень хочет видеть его свободным, не исключено, что чувствует к нему страсть.