У порога неизбежности
Шрифт:
— Мы присутствуем, может быть, при начале величайшей борьбы, товарищи! Последней всемирной борьбы за царство справедливости! Да здравствует свобода!.. кричал бледный, уже охрипший оратор там на кафедре, потрясая рукой. Но его уже не слушали. Эта мысль уже родилась в каждом, она уже дрожала в каждом, она была в толпе!
Откуда-то появились знамена. Это было последним бичом. Они, как кучер вожжи, стянули вдруг к себе все чувства, пришпорили волю, и масса хлынула за своим сознанием. Оно давно уже действовало там на площади. Теперь бросились туда люди, бежали ноги, тела их, давили, сшибали друг друга, все боялись отстать, опоздать за своей мечтой.
Но на повороте улицы, там, где с площади открывался вид на огромное, сверкающее зеркальными стеклами здание, на цель их стремлений, новая сила вдруг выступила им навстречу. Это было тоже сознание. Угрюмая и сосредоточенная сила его, одетая в солдатские тела и мундиры. Скристаллизованная, вымуштрованная одними и теми же словами, жестами и взглядами, отточенная военной дисциплиной, она встала поперек улицы! Уже и искра была пущена в виде приказа накануне, оставалось только сомкнуть ток. Офицер скомандовал: пли! и залп огласил притихнувшую вдруг и застывшую в ужасе площадь. Толпа рванулась назад. На земле лежали убитые. На миг отступила, замерла, растерялась. Но сознание дрогнуло, затрепетало опять, опять занегодовало, вот поднялось еще раз, и с криком бросило толпу вперед; но залп, залп и еще залп! И безумная волна вдруг хлынула прочь, теперь бежала по улицам, рвалась, металась клочками, кричала, возмущалась, негодовала; взбегала на лестницы, везде говорила, рассказывала о том, что было, что видела. Людей уже не было. Личностей не было в этот вечер. Но в каждом доме, в каждой комнате, в каждой речи говорила толпа, она блестела в глазах, она кричала, она ужасалась. Уже неслась по всем телеграфным проволокам, рассыпалась брызгами по всей стране и всюду будила, подымала новые волны, несла их и сталкивала друг с другом, влекла куда-то вдаль, рассыпала по улицам трупы…
Но это был хаос — хаос сознания.
III
Сегодня девушка вошла ко мне в комнату. Просто и скромно села против меня. И долго смотрела мне прямо в глаза и молчала. А в глазах ее было какое-то тихое и пьяное безумие, такое, когда мысли текут и их не можешь поймать. И долго смотрел я на нее и что-то страшное зашевелилось во мне… И все так же смотрела она на меня своими прямыми и полубезумными глазами.
— Я кончена… Я вышла в тираж, — прошептала она, и холодный пот вдруг выступил на мне. Это была та, которая была на днях повешена и которая хохотала перед судьями. Я узнал ее. Так бывает всегда, о ком долго думаешь. И все так же смотрела она на меня своими растерянными глазами и вдруг разрыдалась.
Боже мой!.. Я бросился перед ней на колени. Я не знал, чем ее утешить. Я схватил ее за руки. Я долго ласкал их, я гладил ее, и такая маленькая, простая была она теперь и скромная тут!
Она прижалась ко мне… Она схватила меня за руки… И стала смотреть в меня… И опять что-то страшное шевельнулось во мне… Какое безумие совершалось кругом… Одни огромные, черные глаза были передо мной… Я смотрел в них… Все стало тонуть, исчезать… Она все ближе приникала ко мне и шептала, чтобы я гладил еще и еще.
— Теперь гляди, гляди, брат!.. — шептала она… — Узнай все!
Вся жизнь ее проносилась в них… Я видел пустые комнаты. Я видел коридор… Вот чьи-то шаркающие туфли мелькнули в дверь… Мать! — нет! кто же?… Любимый… еще кто-то!.. Ужас! крик!.. и на дне всего — одна бесконечная, страшная бездна. Бездна тоски и мрака! Как холодный и темный карцер тюрьмы, было это!.. и все обрывалось кровью…
— Так что же?! что же?! — шептал я. — Ты что хочешь этим сказать?
Но она глядела.
— Смотри! Смотри! — шептала она и сжимала мои руки. Я с усилием хотел оторваться, но не было сил.
— И то убийство не нужно? — вдруг вырвалось у меня самое страшное для нее.
Но это уже сказал не я… Меня уже не было… Все исчезло… Остались только два пустых, два наших голодных и глядящих друг в друга взора.
Но кто-то постучал в это время в дверь, и мы снова вернулись к прежнему. Она все так же сидела на диване и маленькая, скомканная сжимала платок у зубов…
— Можно войти? — услышал я чей-то робкий и боязливый голос.
Девушка встрепенулась и заволновалась,
— Это он, прошептала она. Впустите!
И он вошел.
Но я даже растерялся, такой тихий и растерянный был он. Я его представлял себе совсем другим. Он был в сюртуке с погонами. Но никакой сановитости в нем не было, а в глазах его я сразу же заметил то тихое и полупьяное безумие, какое было в глазах девушки.
— Что с вами?.. — сорвалось у меня, — и девушка посторонилась на диване, чтобы дать ему место.
— Ничего… Ничего… Я так…
Он быстро прошел, точно конфузясь и извиняясь, и сел на диван; он видимо волновался.
— Я вот пришел… Вы вот извините… Я пришел… — начал он и искоса робко поглядел на девушку, свою убийцу. Но замешательство пробежало по его лицу, и он замолчал, остановившись на ней.
— Какая вы маленькая?! — удивился он. Потом, точно спохватившись, продолжал, как бы припоминая свою мысль…
— Так вот! Я пришел… Вы уж простите… я по-военному…
Но целый вихрь вдруг ворвался в мою комнату… Точно раскрылась передо мной его память и я читал в ней ясно его жизнь. Что это было? Все спуталось, все понеслось… Я слышал выстрелы, стоны, бред. Нет! Это, может быть, поезд Сибири?.. Вот мелькнули окна вагонов, штыки. Он, красный и грузный, вышел на платформу. Снег хрустел под ногами… Он держал руки в карманах.
— Бунт! Крамола! — загремел его голос… — Меррзавцы! Расстрелять вас всех! Никаких!..
В руке задрожала бумажка… Это был список… В голове мелькало: Я верный слуга… отечеству… Дальше его мысль не шла. Потом шагал по платформе, взволнованный, но решительный и крепкий. Он верил, что так нужно. Доканчивали другие… Он не смотрел… не любил. Выстраивали на полотне бледных и дрожащих людей…
Потом мертвых сбрасывали с дороги. Поезд мчался дальше……………………
………………………………………………………………………………………………………….
Какая-то женщина вдруг тихо и быстро наклонилась к нему, в его кабинете. Вот, вижу, гладит его по серебристой голове. Глаза тревожно глядят на бумажку: Приговор.
— Каково! А! Ну еще посмотрим!.. Меррзавцы!
Хохочет и крутит усы. Но она не смотрит, целует его в гладкую блестящую плешь и точно о чем-то просит. Он задумывается. И ласкает ее руку.
— Мне сегодня ночью, милочка, пришла мысль, знаешь? Похоронить меня без почестей… Все мы под Богом. Ну это только так… пустяки все… Некогда!.. И опять смеется……………………………………………………………..
……………………………………………………………………………………………………………..
Генерал крякнул и потеребил усы.
— Так вот! Вы не думайте, что я только генерал из-за своих там личны что ли, интересов… Мы ведь все-таки военные…
Он опять искоса робко поглядел на девушку и видимо путался в словах… Его генеральская мысль двигалась туго. Он волновался и, не находя слов, остановился опять на девушке своим тихим, полубезумным взглядом…
Но девушка давно следила за ним.
— Да… Да… что же? — прошептала она с возрастающим ужасом.