Чтение онлайн

— Не спеши, теперь я.

Моя блузка меня окончательно покинула, и короткий нательный корсет отправился за ней куда-то в траву, а Лефлан перехватил взметнувшиеся руки, не дав прикрыть грудь.

— Я… ты… я тебе…

— Молчи. Просто молчи, малявка… Вайра…

Я молчала. Уже не надо было спрашивать. Леф уже ответил. Появившейся в голосе легкой хрипотцой и взглядом. И медленно скользящими по коже пальцами. Ему нравилось то, что он видел. А я краснела от смущения, что он смотрит, и удовольствия, что ему нравится. И чего-то незнакомого, неясного, разливающегося внутри сладкой истомой. И непреодолимого желания тоже видеть его, как он меня, дотрагиваться до него…

— Сними… пожалуйста…

— Сама…

Рубаху мы с него сняли вместе. И я тоже смотрела и замирала от восторга, от его красоты. Трогала, едва касаясь пальцами, гладила всей ладонью, и тонула в счастье от его становящегося неровным дыхания. А потом мы снимали мои брюки под совместное возмущение. Я возмущалась про себя, Лефлан вслух.

— Хлитов стазис! Еще уже их сделать нельзя было? Как ты в них влезаешь? Кто придумал это издевательство?

Его брюки снялись проще, как-то незаметно. Вернее, заметно, шорох я слышала, но только слышала. Перед этим на траве разостлалось юбочное полотнище «милитарки», а я оказалась лежащей на нем и не решающейся открыть глаза. И не понимающей, почему Лефлан медлит, не ложится рядом. Смотрит? Убедить себя, что это правильно, что так и должно быть, я почти успела, и даже почти успела убрать руки, прикрывшие центр смущения. Почти.

— Так не пойдет. Прости, малявка, небольшая задержка. Не должно быть этой пакости между нами… на нас.

Глаза от удивления у меня сами открылись. Дальше я удивлялась уже на руках у Лефа. Недолго. Нужно было просто посмотреть вокруг, чтобы понять, что он прав. Ловушку Лефлан раздвинул на всю полянку и теперь здесь было совершенно чисто, никакой пыли. Только на нас осталась, даже не пыль, след ее, но и он был неприятен.

Веселый водопад стал еще веселее, украсившись венком поющего огня, звенел брызгами смеха, а согретые огнем струйки не били, обнимали, смывали эти следы, не только черной пыли, всего чуждого, что было не нами, и не мешали целоваться. Смущение, сбежавшее от удивления, вернулось в новой форме, теперь я смущалась собственного бесстыдства, с каким рассматривала Лефа, всего, и не могла насмотреться. А он не смущался, спокойно позволял себя рассматривать, когда мы отрывались от поцелуев. Потом нес обратно, бережно, как что-то драгоценное, и наше импровизированное брачное ложе окружил поющим огнем. А я растворялась в ласках Лефлана, горячих, как его огонь, будоражащих кровь и будящих женскую суть, что ждала его. Мгновения короткой боли, забравшей последнюю преграду меж нами, Леф разделил со мной, я видела ее отражение в его глазах, и безмолвное извинение, и нежность, заполнившую их, когда он понял, что мне уже не больно, и повел дальше, к незнакомым ощущениям, к пику нашего единения, к общему нашему:

— Люблю тебя…

Мир возвращался частями. Пением птиц. Ароматом цветов. Рассветными горами, греющимися в закатном солнце. Звонким весельем водопада. Теплым ветром. И теплом внутри, полностью изгнавшим давешний холод. На мгновение стало страшно, что большой мир вернется весь и разрушит наш маленький, вот этот, один на двоих.

— Леф, а…

— Я тебя никому не отдам.

Рассветные горы потому и Рассветные, что солнце в Саградол приходит из-за них. А для Чарондола и всех городов, лежащих по другую сторону, наоборот, за них уходит, и горы получаются Закатными, но называют их все равно Рассветными. Правильно ли это? Прежде я никогда не задумывалась над сложным таким вопросом, а теперь думала. Может, потому что не хотела думать, что скоро нужно будет возвращаться в тягучие часы, в какие мы вынуждены делать вид, что едва знакомы, слушать тоскливо-нудные речи Ла-Апуш, постоянно отгонять от лица противную пыль… Это точно было неправильно. Правильно было лежать под рукой Лефлана и представлять, что лежим мы совсем одинаково, только он немного на мне, чувствовать, как его дыхание касается шеи и… и не только дыхание. Оставленная губами горячая дорожка поцелуев добралась до плеча, Леф чуть отодвинулся, и я протестующе застонала. Нечаянно. Мне было жаль терять ощущение его тяжести, невозможно приятной и близкой, так же как жаль было, что вчера усталость взяла свое и сон забрал столько наших драгоценных минут.

— Разбудил? Сейчас рассвет. Он здесь особенный. Хотел, чтобы ты увидела.

Мы смотрели на особенный рассвет. Вместе. Смотрели, как розовеют вершины гор и золотится синева неба, как солнце неспешно выплывает из-за Сантийского хребта и в его лучах расцветают сотни маленьких радуг.

— Здесь всего три точки таких, где этот эффект виден.

— Это не эффект, это чудо!

— Чудо. Еще посмотришь, какое оно настоящее.

— А сейчас не настоящее?

— Не полное. Они намного ярче светятся, когда ничто не мешает. Уберем стазисову дрянь, сама увидишь.

— Только на рассвете? Они… такое только на рассвете бывает?

— С этой точки — да. К закатной долго добираться, она далеко, а на полуденной я сам не был, от Чарша знаю. Это…

— Не надо, — я прижала ладонь к губам Лефлана. — Пускай будет просто чудо.

Я догадывалась, что дает такой эффект, в центре Сантонийского хребта было криониловое месторождение и, видимо, жилы его тянулись по горам и играли на солнце. Но чудо было лучше, чем эффект. Леф понял, он всегда меня понимал.

— Пускай. Наше чудо, да?

— Да!

— А ты — мое. Знаешь, я сейчас понимать начал…

Он замолчал, не договорив, а я, не вытерпев молчания, поторопила:

— Что? Что ты понял? Леф?

— Что слишком долго ждал. Три года! Вайра, ты мне должна себя за три года. Пора возвращать долг.

Это было совсем не то, что он собирался сказать, но… Если не сказал, значит, не скажет. Это Лефлан Ют-Раш. Я тоже его знаю. Не так, как он меня, но все-таки. А за то, что начал и недосказал немного обиды прорвалось легким занудством:

— Три года? Это как ты их насчитал? От Скайэтуаля прошло всего…

— Причем тут Скайэтуаль? Ты родилась на три года позже меня. Представляешь, как мне было грустно и одиноко? Смеешься? Я грустил, а ты смеешься?

Я сквозь смех кое-как пообещала:

— Я больше не буду!

А Леф вдруг неожиданно серьезно сказал:

— Только попробуй. Я хочу, чтобы ты смеялась. Хочу слышать, как ты смеешься.

.

Вернулись мы без происшествий, ни с кем не столкнулись, «завесы невидимости» не слетели и расставаться на крыше особняка Ла-Апуш было не так горько, как обычно. Расставались ненадолго, только на дорогу до лаборатории Манжура. Это «ненадолго» я еще сократила… попыталась сократить, выйдя за ворота раньше положенного времени. Естественно, ничего не вышло, экипаж всегда подъезжал точно в срок. Пришлось прогуливаться по улице, чинно придерживая подол платья, заменившего «милитарку». И вспоминая, мечтая… Замечталась. И шаги за спиной обнаружила уже совсем за спиной. Вместе с похлопыванием по плечу. В последнюю секунду удержалась от школьной реакции на такие подходы и не уложила опрометчивого неизвестного на мостовую.

Неизвестный оказался вполне известен. Вэлин Им-Нешо, тот самый придворный, что спешил увидеться с Ла-Апуш в наш первый день в столице. Пожалуй, единственный, кто бегал за Челениадой, а не от нее, и точно единственный, от кого бегала она. Бегать в прямом смысле слова, конечно, было ниже достоинства Ла-Апуш, но иметь нечто общее с Им-Нешо она наотрез отказывалась и ему регулярно отказывала. Он же был в своих притязаниях чрезвычайно настойчив, осыпал ее любезностями и подарками, частенько поджидал возле дома, напрашиваясь на сопровождение ко двору или в любом угодном ей направлении. Как сейчас.

— Ами Ла-Апуш намерена выйти на прогулку?

В вопросе ничего необычного не было, что я живу в доме Челениады, он знал и планами ее при случайных встречах интересовался не раз.

— Мне неизвестны намерения ами Ла-Апуш.

Ответ тоже был обычен. Этикет предписывал не делиться не своими планами, если лицо, коему те планы принадлежали, не просило об этом само. Челениада не просила.

— Жаль, — и это было обычно, не обычно было последовавшее за ним: — В карету.

— Что?

— Недотрогу из себя не строй. Для такой, как ты, оказаться в моей постели, предел желаний. Иди в карету. Понравишься, дойдем и до постели.

— Что Вы себе позволяете, ам Им-Нешо?

— Все! — он захохотал. — Себе я позволяю все. Кое-что позволю тебе. Многое умеешь?

Я успела подумать, что оставленной недавним дождем луже все же придется уступить Им-Нешо место на мостовой, если не сумею словами донести до него его неправоту, и не успела подумать, как примут при императорском дворе новость об уроненном вместе с достоинством придворном. И совсем не успела ни донести, ни уронить, только краем глаза зацепила движение на крыше, отделяющуюся от нее фигуру, и развернутый вокруг себя Им-Нешо оказался лицом к лицу с Лефланом, должным сейчас возвращать лошадей на конюшню.