Чтение онлайн

Молочно-пасмурное утро все прояснило.

Было очень тихо, только со стороны долины доносился глухой рокот, ничего общего с событиями на поляне, по-видимому, не имевший.

Зигфрид ополоснул лицо ледяной водой из бурдюка и нехотя побрел к пещере.

Поначалу он не заметил ничего странного – кроме, конечно, тишины.

Сумасшествие природы имело те же приметы, что и вчера (из пробудившихся и окуклившихся гусениц даже вылупились бабочки). Но в целом стало поспокойней.

Пещера как пещера, дверь как дверь. Впрочем, нет. Дверь теперь казалась оплавленной и какой-то… поржавелой.

Приглядевшись, Зигфрид заметил, что металл как будто вспух изнутри.

Еще минута – и Зигфрид узнал в припухлостях очертания фигуры Конана, его дюжее тело как бы вплавилось в стальную плиту в неистовом прыжке.

В этот же миг Зигфрид понял – в своем порыве к свободе новообращенный Конан-маг, Конан-полудракон, почти совершил невозможное. Но «почти» не считается…

«Царствие небесное, вечный покой.»

Присевши на корточки перед барельефом, Зигфрид издал долгий, на вой похожий, стон. Муки совести, жалость, омерзение, тревога – все это варево мортально булькало в его отроческой душонке.

Вот он, итог экспедиции – два трупа и одно прорицание.

А можно сказать и так: два трупа за одно прорицание.

Что же, славный Фафнир и бедолага Конан отдали свои жизни за то, чтобы контуры его, Зигфрида, судьбы стали чуточку отчетливей?! Выходит, так.

Он вдруг вспомнил, как, вдыхая фальшивый яблочный дух, стоял дурак-дураком перед деревом, из которого рек дракон-многостаночник, вспомнил свое замешательство – какую судьбу выбрать – и… прозрел.

Долой сомнения! Вот оно, разрешение всех диспутов! Вот он, решительный аргумент в пользу силы, а значит и правды дракона! Слова Конана – чужие, заемные слова, истинным владельцем которых являлся Фафнир – лишь едва-едва задели окрестности пещеры, но и этого воровского прикосновения хватило, чтобы Зигфрид понял, что такое быть Ловцом Стихий.

Зигфрид покосился на застывшего в металле киммерийца… Воплощенная сила стихий рвалась из железа к свету. Зримая, весомая, вселяющая трепет.

Отвлеченные категории, судьбы мира, справедливость, были смяты в воображении Зигфрида этой силой, раздавлены, перемолоты в песок. Мысли о ловле чужой памяти и вовсе вызывали недоуменное «гы?» Неужто Ловец Стихий не запомнится всем и каждому своим искусством, своей ошеломительной властью над водой и огнем, деревом и воздухом?

С детским простодушием Зигфрид вдруг подумал, что, будь он Ловцом Стихий, в первый же день мог он вырвать проклятую дверь вместе с ломтями скалы и спасти Конана из узилища прежде, чем тот принялся пожирать драконье сердце. Вот это был бы настоящий подвиг!

Сомнений больше не оставалось. Решение было принято: он отправится к озеру Нифльзее, на выучку к карлику Альбриху, чтобы стать тем, кем киммериец стать не сумел.

Когда Зигфрид добрался до горного края Нибелунгенланд, природа вступала в пору холодов.

По ночам крепчал зазимок – подмораживало землю, подковывало лужи. Почки на озябших деревьях сдвигали чешуйки и предусмотрительно заплывали смолой.

Бывало, по утрам снова начинал дуть южак и на время возвращалась влажная, обожаемая Зигфридом, осень.

Впрочем, по мере подъема вдоль берега горной реки, к перевалу, за которым, уже с той стороны хребта Рюдеберг, лежало озеро Нифльзее, колючие утренники становилось все продолжительней. Зигфрид нервничал.

А что если на Нифльзее нет никакого карлика Альбриха?

Если «круглый корабль», обещанный Фафниром, тот самый, что обшит шкурами земляных змеев линдвурмов, его там не ждет?

И никакой вообще корабль не ждет?

Если Фафнир что-то напутал?

Вдруг этот загадочный чародей Альбрих взял – и умер? Ведь мог же, если погиб даже бессмертный Фафнир?

Вот о чем думал Зигфрид, меланхолично наблюдая, как быстрые воды реки несут вниз длинные ледяные пленки – гонцов скорого ледостава.

Для тревоги были основания – лошадь Зигфида пала больше недели назад. Рядом с ней пришлось зарыть и большую часть взятой из дому провизии. Оставшуюся еду Зигфрид переложил в переметную суму и теперь волок на себе.

С каждым днем нести суму становилось легче.

Дичи, как назло, не попадалось, если не считать полнотелых по осени волков.

Зигфрид понимал: если он не встретит на Нифльзее Альбриха, на обратном пути он будет вынужден варить в походном котелке суп из своего сапога, заправляя варево, заместо репы и пшена, деликатесными ягодами рябины, сладкими ягодами можжевельника и питательной березовой корой.

Через четыре дня Зигфрид спустился на берег закутанного грязным ноябрьским туманом Нифльзее. Озеро Мрака выглядело как ему и положено – мрачным.

Сбывались худшие предчувствия королевича – ни занюханной деревни, ни эпического круглого корабля, ни одной живой души.

Угрюмо гадая, в какой момент путнику, оказавшемуся в его положении, пристало «пасть духом», Зигфрид забросил переметную суму, облегчившуюся в аккурат на вес нетто, на широкий серый валун, имевший идеально круглую, плоскую вершину, и сам вскарабкался на него.

Оттуда, по мнению королевича, должен был открываться хороший вид.

Листвы на деревьях уже не было, если не считать ржавые одежки невысоких дубов. Природа выглядела недовольной – как-никак, Зигфрид застал ее за переодеванием.

Зато справа от валуна все было зелено. Брусника, голубика и багульник словно бы нарочно собрались гуртом, чтобы порадовать путника своей невозмутимостью перед лицом близкого снегопада. Зигфрид счел это хорошим предзнаменованием (ведь полянка была справа) и улыбнулся.

Душа королевича исполнилась благодатью. Сидеть на камне было на удивление уютно, незаметно струилось время, ветер увещевал: все будет хорошо.

Даже суп из сапога и березовой коры вдруг показался Зигфриду чем-то если и не вкусным, то, по крайней мере, временным.

Королевич обнял колени руками и стал прочесывать взглядом озерный туман. Может и впрямь там где-то корабль?

Зигфрид так засмотрелся, что, когда за его спиной хрустнул валежник, он вздрогнул всем телом от неожиданности.

Под валуном, на брусничном ковре, одетый в штаны и куртку из козьих шкур, стоял человек. Человечек. Росту в нем было как в ребенке семи лет. В руках человечек держал стальной посох, навершие которого венчала блестящая щучья голова. Она вращала злыми глазами.

Сам владелец посоха вид имел в одночасье величавый и отчужденный – и Зигфрид подумал, что обычно так выглядят иноземцы, не понимающие наречия страны, в которой очутились. Да еще, пожалуй, некоторые сумасшедшие.

Голову карлика венчал двурогий колпак сказочного фасона, щедро подбитый изнутри мехом. Из-за этого колпака создавалось впечатление, что голова у Альбриха величиной с туловище.