Чтение онлайн

Зигфрид был совершенно уверен: Конан никогда не был «вертлявым блондином». Конан вообще не умел стрелять из лука.

А Фафнир – Фафнир никогда не жил на Випльбриде, ибо испытывал к кельтам такую же фанатичную неприязнь, какую испытывал Буиль ко всяческой «голубени». И уж, конечно, Фафнир мертв. А будь он жив, Фафнир не из тех драконов, что сторожат какое-то там золото, не тот у него был полет…

Зигфрид выскользнул из комнаты, где вяло переругивались менестрель, великан и гном. И притворил за собой дверь.

На душе у королевича саднило ощущение вселенской бессмысленности. Бессмысленности Вселенной.

Что значат подвиги, если о них никто не помнит? Что значит магическая сила, если idem? И любовь? Пустые сотрясения воздуха!

Вдруг Зигфриду вспомнилось предсказание Фафнира о трех путях, о трех возможностях его судьбы. Когда-то из этих трех он выбрал путь Ловца Стихий.

Теперь он осознал, что ошибся.

Выбирать нужно было путь Ловца Памяти. Должен же кто-то загнать склеротичную клячу истории? Должен же кто-то, а?

Зигфрид бросился в свою комнату и впопыхах собрал вещи. Руки его дрожали, но сердцем владела несгибаемая решимость. Затем королевич накарябал короткую записку Альбриху.

Навестив напоследок кладовую, он закинул свои пожитки в лодку и, не оглядываясь, налег на весла…

Он шел сквозь благовонную майскую ночь прочь от Озера Мрака.

Он держал путь в Вормс, столицу королевства бургундов.

Дорога его была вымощена благими намерениями и прорицаниями Фафнира о Ловце Памяти.

На спуске с Рюдеберга Зигфрид услышал за спиной знакомое конское ржание и впервые за двое суток улыбнулся. Вскоре его нагнал Умбон. На сей раз конь был оседлан – кем? когда?

Сентябрь 2001 – декабрь 2006

Традиция «охотничьих» рассказов в русской литературе переживает сейчас не лучшие времена. И даже превращение охоты в излюбленное развлечение «новых богатых» не слишком помогает делу. Конечно, всегда есть надежда, что лет через пятьдесят… или может быть сто… В общем, будучи человеком недоверчивым и вдобавок нетерпеливым, я решил возрождать жанр собственными средствами. А чтобы почин понравился самым верным моим читателям, я решил перенести действие «охотничьего» рассказа в свой излюбленный фэнтези-мир – мир Сармонтазары. Итак, перед нами охотник-следопыт самой грозной наружности по имени Бат Иогала. Он добряк, балагур и, как сказали бы наши современники, крепкий профессионал. Вот он тяжело ступает по горной тропе, высматривая на снегу следы оленей и куниц. Он одержим мечтой – добыть живьем горного барса для зверинца княжны. Это нелегкая задача, но Бат уверен, что справится, ведь за ним опыт, хитрость и выдержка. Но вот начинается снежная буря, она спутывает все охотничьи планы и утром следующего дня мы обнаруживаем нашего меркантильного героя преображенным новым знакомством с десятилетней хозяйкой местных гор…

Иные наверняка будут пенять этому рассказу за смутный экологический пафос. Иные за этот же пафос похвалят. Я же в «Раш-Раше» ценю в первую очередь колорит, который мне, потомственному городскому жителю, дался лишь после усердных трудов, и тревожно-радостную сказочность, в которой мир взрослых, мир детей и мир зверей пусть ненадолго, но пересекаются, образуя особую реальность – драгоценную и, порою кажется, единственно возможную.

Тяжело ступая по розовому зернистому снегу – это вызолоченные закатные тучи добавили ему колеру – Бат Иогала пробирался вверх по горной тропе.

Снег шел давно, да такой обильный, что тропа едва угадывалась. Если он потеряет дорогу и не найдет себе убежище до темноты, ночевать придется в сугробе.

Мысль о таком ночлеге сообщала движениям Бата живость, в его случае тем более примечательную, что не отдыхал он с самого утра.

С механической монотонностью, по которой всегда отличишь опытного ходока, двигались ноги Бата, обутые в высокие охотничьи сапоги на собачьем меху.

За его спиной ворочался лук. На поясе отсиживались в ножнах с фатоватыми эмалевыми накладками два кривых ножа – длинный и широкий.

Ох и страшен же бывал Бат, когда сжимал левой Чамбалу, так звали долговязый нож, а правой Кую, так звали коротышку, оскаливался по-боевому и, надувши живот, кричал удалое «йе-йе-ги-и-и»!

Даже в медвежьем сердце возбуждал страх Бат Иогала своим криком.

Двадцать шесть медвежьих шкур, отданных Батом перекупщикам жаркого и ласкового товару в прошлый сезон, были лучшим тому подтверждением. Со зверьем потише да пониже разговор у Бата выходил совсем уж коротким: шкуру – чулком, мясо – собакам, и домой, брагу пьянствовать.

Бат был потомственным зверовщиком. И, конечно, фамилию Иогала он присвоил себе против правил. Ведь смердам фамилии не положены. Да и не нужны.

Однажды на постоялом дворе он услышал от бродячего песняра сказ о Бате Иогале, тиране Ирвера.

Тиран «имел трех сыновей и каждому из них нанес намеренно увечье» – мелодично гнусил песняр. Одного сына – ослепил, другого – оскопил, третьему проткнул спицей барабанные перепонки. Чтобы сыновья не заносились в гордыне, от которой до междоусобицы и раздела царства рукой подать. Но, сплоченные увечьями, держались друг друга, управляли царством сообща и несли бремя власти в смирении и взаимной любви, пусть и принудительной.

Бату очень понравилась эта история: не столько драматургией, сколько пафосом насаждения своей тиранической воли. Растроганный Бат даже подарил песняру свои енотовые рукавицы. Носи, мол, береги пальцы.

С тех пор Бат решил назваться Иогалой – и звучит внушительно, и, как говорится, «со значением».

Позднее, после одной особенно удачной охоты, когда его сума отяжелела от рябчиков, а конь, запряженный в волокуши, едва ступал – там холодели две кабарги, козюля и лиса – Бат подвел под свое прозвище теорию.

«Я над ними тиран, над этими зверями. Точно так же, как тот Иогала тиран был над Ирвером.»

Тучи, чреватые пудами, тысячами пудов липкого снега, топтали Птичью долину.

Вершины и высокие перевалы было не разглядеть – там, где рисовал снежные шапки и шлемы солнечный день, теперь обманывала сизая, с черными проточинами, фата-моргана.

Правда, облака там, вверху, были другими – поджарыми, ломкими, быстрыми.

Они скоро менялись местами, тревожно слоились и деликатно сталкивались. Где-то вдалеке, в стороне вершины с игривым названием Поцелуйная, неслышно блеснула молния.

Бат насупился и недовольно причмокнул. Он вырос в горах и знал: когда такие тучи, когда наверху теплынь и молнии – жди сходня, лавины.

«Что это придумала молодая княжна? Какой осел промышляет в начале весны, – тем более барса? Ведь течка у маток! Уходят они высоко, дерганые становятся, об этом деле только и думают. И дерутся в охотку – страшно бьют, лапой рвут животы собакам, давят их, как кутят… Княжне все хихоньки-хахоньки, а мне тут шуруй…»

Впрочем, днем раньше Бат был на этот предмет другого мнения.