Чтение онлайн

— Да, к сожалению… — с грустью в голосе отозвался полковник.

— Война есть война, Макс… И все-таки я уверен, что еще до наступления морозов мы возьмем Москву. Этот удар будет последним и решающим ударом. Смотри сюда… Девятая полевая армия и третья танковая группа наносят удар по левому флангу русских с северо-запада…

— Так, понимаю.

— Вторая танковая армия Гудериана бьет по правому флангу русских с юго-запада и соединяется с северной группой наших войск восточнее Москвы. Если нам это удастся…

«Если удастся…» — тут же про себя повторил Макс.

Всю прошедшую ночь полковник фон Мизенбах провел в частях своей дивизии — был в траншеях, говорил с офицерами, беседовал с солдатами. В дивизии усиленно готовились к новому наступлению на Москву. Когда начнется это наступление, никто не знал. Но приказ был готовиться, и части готовились. Макс решил лично проверить, как идет подготовка в полках дивизии. Чем больше он вникал в дели частей, тем сильнее хмурился. Внешне все шло неплохо. Каждый офицер и каждый солдат делали свое дело, но… не было той приподнятости духа, той уверенности в победе, как раньше.

Да и Он сам, Макс Мизенбах, в последние дни частенько задумывался над положением дел на советско-германском фронте. Черт возьми, оказывается, что разгромленные русские вовсе не перестали существовать как военная сила. Наоборот! В течение последних недель сопротивление Красной Армии усилилось, и бои приняли исключительно напряженный характер. Кто бы мог подумать, что обстановка может так сильно измениться!..

— А что же делают войска, стоящие против русского центра? — после долгого молчания спросил полковник.

— Здесь так же, как раньше, будут наступать наша четвертая армия и танковая группа генерала Гепнера. Перед нами поставлена задача: сковать русские соединения и не дать им возможности маневрировать против наших обходящих армий, а затем, по мере развития охватывающего удара на флангах, одним ударом расколоть фронт русских, уничтожить их по частям западнее Москвы и ворваться в советскую столицу. Этим ударом мы поразим сердце и мозг России и заставим русских встать на колени.

«Как всегда, увлекается старик…» — думал Макс. В комнату без стука вошел встревоженный обер-лейтенант Вебер.

— Господин генерал, в Москве, на Красной площади, военный парад!..

— Что-о-о? — поразился Мизенбах. — Переводчика ко мне! Быстрей!

— Здесь капитан Шлейхер.

— Зовите.

Вебер открыл дверь. В комнату вошел Шлейхер, вскинул руку в приветствии. Мизенбах подошел к приемнику, включил его, и сразу же всю комнату заполнил голос Сталина.

— … Несмотря на временные неуспехи, наша армия и наш флот геройски отбивают атаки врага на протяжении всего фронта, нанося ему тяжелый урон, а наша страна — вся наша страна — организовалась в единый боевой лагерь, чтобы вместе с нашей армией и нашим флотом осуществить разгром немецких захватчиков…

— Что он говорит? — обращаясь к Шлейхеру, спросил командир армейской группы.

Капитан начал переводить каждое слово, которое доносилось из приемника.

— Дух великого Ленина и его победоносное знамя вдохновляют нас теперь на Отечественную войну так же, как двадцать три года назад…

Чем больше вслушивался генерал в этот ненавистный ему голос, тем мрачнее становилось его лицо.

— Если судить не по хвастливым заявлениям немецких пропагандистов, а по действительному положению Германии, нетрудно будет понять, что немецко-фашистские захватчики стоят перед катастрофой…

Генерал Мизенбах слушал и не верил своим ушам. Ка-ак! Немецкие войска находятся в предместьях Москвы, а глава Советского правительства заявляет, что Германия — перед катастрофой?! Получается так, будто не над Москвой и всей Советской страной нависла смертельная опасность, а над Берлином и Германией.

— Германия истекает кровью, ее людские резервы иссякают, дух возмущения овладевает не только народами Европы, подпавшими под иго немецких захватчиков, но и самим германским народом, который не видит конца войны…

Генерал уже не мог стоять на месте. Он, как затравленный зверь, метался по комнате и придумывал тысячи казней человеку, который сейчас стоял там, в Москве, на трибуне и произносил эти слова.

А Сталин будто нарочно говорил все громче, все увереннее. И эта уверенность доводила Мизенбаха до бешенства.

— Смерть немецким оккупантам!..

Мизенбах подбежал к приемнику и о силой повернул ручку. В комнате стало тихо.

— Так нет же, нет!.. Русским не помогут эти пропагандистские трюки. Не мы, а они стоят перед катастрофой.

«Но зачем тогда так волноваться?» — мысленно спросил отца Макс.

— Я хочу, Макс, я мечтаю дожить до того дня, когда перед собой на коленях увижу не только русского солдата, но и советского Верховного Главнокомандующего вместе с его генералами. И я дождусь этого дня.

В комнате ночной полумрак. Неяркие лучи света от подфарников машин, проходящих мимо дома, скользят по стеклу, падают на генерала фон Мизенбаха, одиноко стоящего у окна.

Целый день он провел в размышлениях. Черт возьми, как хорошо начался сегодняшний день — и вдруг этот парад русских… Речь советского вождя не могла, конечно, поколебать веру генерала в победу, но… настроение было испорчено на целый день. И только сейчас, глядя на проходящую за окном мощную технику, которая была выделена ему из резерва группы армий «Центр», он понемногу начал успокаиваться.

— К тебе можно, Петер?

Генерал обернулся. На пороге комнаты отдыха стояла высокая миловидная женщина лет тридцати пяти, с ярко-рыжими волосами, собранными сзади в пучок. Это была знакомая генерала, журналистка, с которой до войны он провел не один день в ее одинокой, но довольно уютной квартире на Вильгельмштрассе. Журналистка только сегодня прилетела из Берлина. За месяцы войны генерал так соскучился без женского общества, что без малейшего колебания оставил ее у себя. Тем более что она не возражала.

— Да, да, входи, Эльза. Входи. Выспалась? — спросил генерал и, опустив штору, пошел ей навстречу.

— С самого Берлина не удавалось так хорошо поспать, как у тебя.

— Садись. Вот сюда. Здесь удобнее будет, — усаживая Эльзу на диван и садясь рядом с ней, сказал Мизенбах.

Эльза изучающим взглядом посмотрела на генерала, погладила его седые волосы.

— Ты очень постарел, милый.

— Это потому, что ты так долго не приезжала ко мне.

— Вот как? Тогда я постараюсь пробыть здесь столько, сколько потребуется для того, чтобы ты стал моложе по меньшей мере лет на пятнадцать.