Чтение онлайн

Василий Иванович Качалов не зря считался непревзойденным мастером слова и жеста. Комнату заполнили живые, осязаемые образы. Казалось, сам великий артист вглядывается в них, удивляется, радуется… Говорит:

— Вот они, гуманисты!

На окраине Москвы, за Спасской заставой, приютились беженские [2] бараки. Целый городок со своим хозяйством, управлением, больницей. Около десяти тысяч человек размещены в пятидесяти бараках. Много больных, истощенных, простуженных. Скученность, грязь, духота. Тяжелей всего приходится детям. Зачатые и рожденные в скитаниях, они легко заболевают и, брошенные почти без призора, гибнут, как зеленые былинки зимой.

Я старший врач поселка; живу в двух клетушках, выделенных из семейного барака. Низкие окна клетушек смотрят на дорогу, что идет к Калитниковскому кладбищу.

Тревожно кричат грачи, и воздух, как бы расплесканный криком птиц, мерно покачивает деревья. Дорога извивается между полями могил. Могилы в крестах, могилы в утреннем тумане, могилы в чуть слышном шепоте желтеющих листьев. Госпиталь 128.

Утром меня ждет переполненная больница.

Дома беженцам делать нечего, идут потолкаться на приеме, пожаловаться докторице на действительные и мнимые болезни.

Завидев меня еще через дорогу, сидящие ближе к двери делают скорбные, страдальческие лица. Но из задних рядов доносятся отголоски не затихшей еще перебранки. Потом все перекрывает сильный голос:

— Докторица, докторица! Цыть, сороки!

С низким поклоном входит беженка лет тридцати, рано состарившаяся, но еще очень красивая худенькая брюнетка.

— Пани докторица, знову к вашей милости. Опять ребеночку плохо. Я б не шла, да один он у меня, один. Двоечко нас в целом свете!..

Сморщенное личико делает ребенка похожим на старичка. Он плачет тоненьким голоском, словно пищит галчонок, и не переставая жует высохшую материнскую грудь.

Потом на прием идут взрослые.

— Как побежали, как немец деревню поджег, как ударило жаром в спину, так с той поры не развести поясницу, — причитает постоянная посетительница, женщина лет пятидесяти.

— Говорю тебе, докторица, — басит хорошо одетый пожилой мужчина, — не могу я работать, а потому повинны мне паек давать. Дома работал, добро кое-какое было. Пришли попы — колокол сняли с церкви. А как его повезли, так за колоколом всей деревней. Выходит, насильно, а потому — государство корми. Пиши — нетрудоспособный!

Домой прихожу с темнотой. Передохнуть некогда: ночью вызывают к больным. Зато по ночам легче говорить с людьми, они и видны лучше, и кажутся сердечней, мягче.

Однажды слышу стук в окно. За стеклом огромный мужской силуэт.

Заболел ребенок.

В дальнем бараке тусклый свет. Через окно чудится — огонек потрескивает сверчком.

Начисто вымытый угол, прибранная постель.

— Ну не плачь, товарищ докторица поможет, — добродушно и чуть застенчиво утешает мой спутник высокую женщину с гладко зачесанными светлыми волосами.

Мальчику лет одиннадцать. У него острая форма дифтерита.

Когда ребенок после обтирания и прививок засыпает, мы долго беседуем с отцом. Фамилия его Грицевич. Он солдат, артиллерист, работает в мастерских Алексеевского военного училища, в Лефортове, сочувствует большевикам, но дома держится осторожно.

В поселке настроение враждебное. Были случаи избиения на митинге большевиков. Эсеровские молодцы из городского самоуправления запугивают жителей тем, что большевики, захватив власть, сразу лишат их пайков.

— В случае контрреволюционного восстания, — говорю Грицевичу, — вся эта спаянная совместной жизнью тысячная масса может стать большой угрозой рабочей Симоновке и заводам, к которым примыкает поселок.

Подбирается группа сочувствующих.

Вопрос о власти стоит уже так резко, что его понимает всякий.

За кого?

За генералов, за помещиков, за банкиров, за фабрикантов — это Керенский, это эсеры, это меньшевики, это дальнейшая война, это обнищание крестьян, это вымирание рабочих.

За рабочих, за крестьян, за мир, за землю — это большевики, это захват власти трудящимися, это прекращение войны, это немедленная передача земли крестьянам, это восьмичасовой рабочий день.

Подоспели выборы в районные думы. Нужно произвести первую перекличку, первый подсчет сил. Идут бурные митинги, все партии мобилизовали свои силы.

Воскресенье. Митинг в поселке. Из города приехали агитаторы Магжик и Бобинский. Знаем: польские социал-демократы, но примыкают ли они к нам?

Председательствует Грицевич. Мягко выговаривая слова, слегка растягивая согласные, он говорит застенчиво и немного сбиваясь, но собрание ведет отлично.

— Какой партии? — спрашивает у желающего выступить Магжика.

Тот заминается.

— Докторшу, докторшу! — слышны возгласы.

— Послушаем раньше, что скажут гости! — кричу из толпы.

Магжик и Бобинский переглядываются. Их удивляет организованность и дисциплинированность собрания, они боятся попасть впросак, они тоже просят выступить меня.

Начала со случая, который произошел после возвращения из Финляндии.

На Николаевском вокзале мне попался старый московский извозчик, сохранивший исконную традицию — беседовать с седоками.

Старик одинок, единственный сын в армии.

— Думали, после заварушки вернется. Не тут-то было. Опять воюет, и конца не видать. Убьют парня, ох, убьют, ироды! Пойдешь на старости с протянутой рукой. Как пить дать, пойдешь. Житья и сейчас нету. К овсу не подступиться, солома — и та гнилая. А дальше что? Говорят, еще хуже будет!

За разговором незаметно добрались до Сухаревой. На повороте заметили отряд человек в десять с шашками наголо. Солдаты вели трех молодых парней, с виду рабочих.

— Кого это ведут, дедушка?

— А кто их знает! Может, воры, может, разбойники, а может, большевики, — говорит старик, польщенный вниманием.

— Большевики? Что за люди такие?

Извозчик поворачивается на сто восемьдесят градусов и недоуменно глядит мне в лицо:

— Не знаешь? Да ты откелева? Не из лесу ли, родимая? Кто такие большевики? — И, почти задохнувшись, поясняет: — Это те, что против войны, чтобы, значит, сейчас замирение. От немцев, говорят, шпиены!