Чтение онлайн

Многие ведущие эксперты США также пришли к этому выводу: “…Маловероятно, что что-либо заставит Северную Корею отказаться от бомбы. С точки зрения реализма военный вариант данной проблемы не может даже рассматриваться” [63] . Поэтому они обратили внимание на то, что де-факто Соединенные Штаты начинают формулировать подходы к КНДР в рамках модели их взаимоотношений с Индией, Пакистаном и Израилем [64] . Следовательно, с их точки зрения в сложившихся обстоятельствах более реалистично работать над тем, чтобы вернуть Пхеньян не в ДНЯО, а в МАГАТЭ, устав которого допускает сотрудничество де-факто с ядерными государствами [65] .

Возобновление переговоров как в шестистороннем, так и в иных форматах необходимо с целью вовлечь КНДР в основное русло нераспространенческих усилий и правил. Если в ходе подобных переговоров возобладает конструктивный настрой, то в качестве задач первого этапа вполне возможно добиться замораживания ядерного потенциала КНДР на достигнутом уровне, восстановления международного контроля над ее деятельностью в атомной сфере, обеспечения принципов нераспространения ядерного оружия, технологий, расщепляющихся материалов, специалистов-атомщиков и так далее за пределы республики. Это само по себе чрезвычайно важно, во всяком случае лучше, чем отсутствие переговоров, продолжение конфронтации и соответственно процесса ядерного вооружения Северной Кореи.

Развитие переговорного процесса позволило бы также нормализовать отношения КНДР с Южной Кореей, Японией, США, т. е. возродить потенциал политики engagement. Ведь общепризнанно, что “Пхеньян демонстрировал готовность тормозить свое продвижение к ядерному оружию не тогда, когда ему угрожали, а только тогда, когда появились надежды на фундаментальное улучшение отношений с США” [66] .

Но дело в том, что с приходом к власти Президента Республики Корея Ли Мён-бака тон в делах, касающихся Северной Кореи, задавала команда, по меткому выражению кореиста Андрея Ланькова, “палеоконсерваторов” – представителей прошлых правлений, которые оказались не у дел в годы либерального десятилетия – периода, когда президент Ким Дэ-чжун и его преемник Но Му-хён проводили по отношению к Северу примирительную политику солнечного тепла и вовлечения.

Глядя назад, надо признать: несмотря на обострение в тот период (начиная с 2002 г.) ядерной проблемы КНДР и конфронтации с Соединенными Штатами, ситуация на Корейском полуострове тогда была значительно более мирной и предсказуемой, чем сегодня. Развивалось межкорейское сотрудничество, тысячи южан впервые попали на Север. Определенные эволюционные изменения происходили и внутри КНДР, хотя сохранение пропагандистского обеспечения власти при закрытости страны не всегда позволяло оценивать глубину и распространенность этих перемен.

Политика либерального сеульского руководства в отношении Пхеньяна, однако, подвергалась беспощадной критике консервативной оппозиции. Для нее протест против “попустительства Северу” стал немалым подспорьем в завоевании голосов избирателей. Население Юга устало от иждивенчества Северной Кореи.

Нетерпеливым корейцам почему-то казалось, что всего несколько лет вовлечения смогут привести к коренному перерождению режима. Поэтому в целом новая жесткость Сеула с 2008 г., отказ практически от всех межкорейских договоренностей и проектов либерального периода (за исключением, пожалуй, Кэсонской промышленной зоны, функционирование которой выгодно для ряда мелких и средних компаний) вызвали лишь незначительную оппозицию в южнокорейском обществе. На историческую арену вышли новые поколения, не помнящие войну, и для них важнее были не проблемы Севера и межкорейских отношений, а то, чтобы они не сказывались на повседневной жизни.

Игра на обострение с Пхеньяном – занятие нездоровое, так как северокорейцев легко спровоцировать на неадекватные действия. Прекращение Сеулом сотрудничества, заведомо нереалистичные требования предварительной денуклеаризации лили воду на мельницу пхеньянских ястребов. Военная истерия легко раскручивается, а жертвой ее часто становятся невинные люди, такие как забредшая в запретную зону северокорейских Алмазных гор южнокорейская туристка, которую в ноябре 2008 г. застрелила северокорейская пограничница. Это, понятно, вызвало крайне негативную реакцию в РК и привело к дальнейшему обострению ситуации.

Содержанием новой силовой политики Севера стал отказ от поиска компромиссов с США, курс на конфронтацию с Вашингтоном и, особенно, с Сеулом в целях укрепления позиций в противостоянии с оппонентами и внутренней консолидации, а также реставрация кимирсеновских порядков и борьба с отклонениями от социализма. Консервативную “контрреволюцию” подхлестнуло и нескрываемое злорадство противников, которые после болезни “полководца” (предположительно инсульта или диабетического криза в августе 2008 г.), по сути, открыто начали готовиться к падению режима. Это оказало психологическое воздействие на северокорейских лидеров, заставив их отказаться от проявлений доброй воли и уступок. Позднее свою роль сыграл и ливийский урок, воспринятый в КНДР как пример вероломства Запада и сильнейший аргумент в пользу абсурдности добровольного разоружения.

Однако худшее было впереди. В 2010 г. холодная война чуть не сорвалась в горячую. В марте 2010 г. в спорных водах Желтого моря был затоплен южнокорейский корвет “Чхонан”. Сеул на основе проведенного вместе с союзниками расследования обвинил в этом КНДР. Заметим, что группа российских специалистов, принявшая участие в экспертизе по просьбе Ли Мён-бака, не смогла поддержать этот вывод, а Китай и вовсе проигнорировал аргументы международной комиссии.

Случай, конечно, трагический, но, к сожалению, не единичный из-за давнего территориального спора в Желтом море. Разграничительная линия (NLL) [67] , проведенная после войны США и РК в одностороннем порядке, не согласована с КНДР и не признается ею. Перестрелки и конфликты тут происходят постоянно: всего за полгода до гибели “Чхонана” южнокорейские военные обстреляли северокорейский корабль, который, по их официальному сообщению, “удалился, объятый пламенем” (скорее всего, тоже не обошлось без жертв).

Однако именно инцидент с “Чхонаном” был использован для того, чтобы оказать беспрецедентное давление на Север. Похоже, что в Вашингтоне и Сеуле поверили в собственные оценки, свидетельствовавшие, что Пхеньян вот-вот падет, и нужен лишь толчок в виде внешнего давления плюс лишение КНДР поддержки Китая. Пекину в связи с отказом от осуждения Северной Кореи в этом эпизоде Соединенные Штаты прямо угрожали последствиями, в том числе в плане наращивания своего военного присутствия вблизи китайских границ. На Китай это произвело прямо противоположное действие – он подчеркнуто усилил поддержку соседа, демонстрацией чего являются три визита Ким Чен-ира в Китай на протяжении двух лет.

Пхеньян использовал конфронтацию для закручивания гаек, мобилизации перед лицом военной угрозы, которая вдруг стала зримой. “Беснования марионеток” доказывали правоту линии сонгун – армия превыше всего – и давали дополнительную легитимность власти. Северокорейцы не только не стали вести себя тише, а наоборот, начали наращивать давление на противников, уже вовсе не стесняясь в средствах.

Кульминацией стал артобстрел пограничного острова Ёнпхёндо в ноябре 2010 г. – первый подобный инцидент в послевоенное время, повлекший человеческие жертвы. Поведение северян не может быть оправдано, хотя они и ссылаются на то, что их спровоцировали южане, не нашедшие, несмотря на предостережения, лучшего места для артиллерийских учений. Южнокорейцы решили продемонстрировать военную мощь, заговорили о готовности к “беспощадному ответу”, начались почти ежедневные маневры совместно с американцами.

В декабре 2010 г. размах учений к югу от демилитаризованной зоны заставил пхеньянское руководство воспринимать происходящее как реальную подготовку к вторжению. Северокорейцы воздержались от эскалации в ответ на очередные явно провокационные учения, что привело сеульских стратегов к ложному заключению о том, что те, мол, испугались, что наконец-то на непокорный Север найдена управа. Такое заблуждение весьма опасно и может еще привести к непредсказуемым последствиям.

Тем не менее в начале 2011 г. ситуация несколько стабилизировалась. Осознав, что конец света в Северной Корее в очередной раз откладывается, американцы и южнокорейцы (в чем-то под давлением первых) стали искать возможность, не теряя лица, все же пойти навстречу Пхеньяну. В США задумались о пересмотре политики стратегического терпения (отказ от диалога и санкции), заговорили о необходимости возврата к прямому обсуждению ядерной проблемы. Символический жест – возобновление продовольственной помощи. В Южной Корее вынуждены искать возможность, не отступая от принципиальных требований к Северу (извинения за прошлогодние вооруженные акции, безусловная денуклеаризация, что выглядит абсолютно нереальным), все же отказаться от полного неприятия инициатив Севера.