Чтение онлайн

Вершился царский суд, и в человеке, чья судьба теперь решалась, крестьянин со шрамом сразу признал Михайлу, про прозвищу Дикий. Подсудимый, тщедушный паренек, стоял на коленях в грязи в ожидании приговора. Природа наградила его большими, чуть не ослиными ушами, далеко отвисавшими от головы, выпученными жабьими глазами и длинной шеей, без устали поворачивавшей голову то вправо, то влево, словно булыжник. Рядом с ним скулила девица, чью беременность ничто не могло скрыть.

Царь успел выслушать князя, обвинителей и свидетелей. Вытащив из кармана трубку, он набил ее табаком. Меншиков торопливо щелкнул огнивом, поднес Петру Алексеевичу зажегшийся трут. Царь зажал трубку в зубах, прикусил мундштук. Когда показался дымок, — захватил чубук губами, жадно затянулся. Шагнув по ступенькам вниз, Петр Алексеевич прошелся перед обвиняемым. Коротко дернув головой, повернулся к князю:

— Что делать с ним?

Трубецкой сладко пропел:

— Великий государь, сей подлый раб — девичий губитель и злодей. Взят заодно с ворами и нещадно бит, как вы изволили слышать от представших перед вашим величеством свидетелей. Мыслю тако: горбатого могила исправит.

— Он — сын спожника?

— Сапожника, государь, из наших мест.

— Где же его отец?

Князь пожал плечами:

— Спрятался, великий государь, да так, что его не смогли найти.

Царь сверкнул взором поверх толпы, сгрудившейся во дворе и выплеснувшейся на заборы, словно пастух, проверяющий, на месте ли стадо. Шевельнул кончиками усов. И снова обратился к князю:

— Итак, как будем решать?

— Не ведаю, государь. Велите его казнить... Либо дать ему батогов.... Либо изгнать его отсюда, как будет воля вашего величества...

Царь стремительно подошел к подсудимому, словно собрался ударить его ботфортом. Тщедушный уродец бросился вперед ничком, словно пес, схватил блестящую головку сапога и многократно облобызал ее, словно облизал. Петр рывком отнял ногу, и подсудимый уткнулся носом в грязь.

— Повелеваю: запрячь в тележку двух свиней, посадить в нее этого дурня, сняв платье. И возить по городу до заката. Меншиков!

— Слушаю, государь!

— После того заковать в кандалы и послать на Урал, на пушечное литье!

Царь повернулся на каблуках и быстро ушел в дом. Меншиков и Трубецкой торопливо последовали за ним. Стоявшие вблизи солдаты подхватили осужденного и потащили его к конюшне.

Поднялся невообразимый шум. Почему его царское величество вернулся в дом? Разве он не собирается выслушать обиженных? Прикажет ли солдатам разогнать простой народ? Может ли случиться такое — еще позавчера ведь прошел слух, что его величество прибыл в Красноус с милостивым намерением — чтобы избавить здешних своих людишек от страданий, утереть с их щек горькие слезы мытарств...

На веранде появился во всей красе могучий воин Александр Меншиков. Поднял руку, чтобы утих галдеж. Александр Данилович был милостив и весел. Шум постепенно утих, и Меншиков громко объявил:

— Люди добрые! Великий государь благоволил испить чашу венгерского и...

Шквал приветствий и криков «Ура!» заглушил меншиковские слова.

— Во здравие! На счастье и здоровье! Да будет милостив к нему господь!

— И приказал, — продолжил генерал, — приводить к его милости каждого, кто о том попросит, по одному, ежели же по единому делу двое ищутся, то и по двое. И ежели найдет государь, что обиженный по справедливости жалуется и с чистым сердцем, быть ему в милости и получить о том законный лист [54] . А дознается царь, что тот клевещет неправедно, или кривит душой, или хочет покрыть чье-то воровство, тогда пресветлый государь наш повелит бить злодея батогами или, не приведи господи, и на кол за то посадить. У кого к его величеству жалобы есть?

Народ безмолвствовал. Много страшного слышали люди о царском суде и расправе, о жестокости его и лютости во гневе. Тогда капитан Георгицэ, сорвав с головы кушму, потряс ею, вытянув, как мог повыше, руку, и закричал:

— Я! У меня есть жалоба к его величеству!

— Откуда ты?

— Из Ахтырки!

— Проходи!

Капитан не без труда пробрался к крыльцу по густой грязи, вытер сапоги о брошенную перед ступеньками солому. Меншиков провел его в сени, мимо застывшего на страже караула, прямо в большую и светлую горницу. Вдоль стен сидели сановники царя, у стола — писарь с перьями наготове. Царь Петр развалился в кресле, поигрывая трубкой, которую то раскручивал ловко одной рукой, то подхватывал другой.

— Кто ты? Как зовешься? Чего просишь? — спросил царь.

— Великий государь! Я капитан Георгицэ, сын покойного Дамиана Думбравэ, из города Лэпушны. Мой государь, Дмитрий-воевода, желает твоему величеству здравия!

Сановники у стен в недоумении зашевелились. Рука Меншикова скользнула к эфесу шпаги.

— Что? — поднялся из кресла царь. — Какой капитан? Что за Лапушна? Какой-такой Дмитрий?

Капитан Георгицэ склонился в глубоком поклоне.

— Великий государь! Я, недостойный, послан к вашему величеству Дмитрием Кантемиром-воеводой, господарем Земли Молдавской. Привез от моего государя вашему величеству верные грамоты и добрые слова.

Царь взял письма князя, заранее приготовленные посланцем для вручения, внимательно осмотрел печати. Передал их Меншикову и приблизился к капитану. Глаза Петра сверкнули детской радостью. Он с силой встряхнул локоть посланца.

— Молодец! Подать ему стул! Вина! — И сжав опять локоть парня: — Как же ты прознал, где место нашего пребывания?

— От людей, государь. Вести о прибытии вашего величества в город Красноус разнеслись, как на крыльях, до самых дальних пределов вашей державы!

Слуга принес на подносе два бокала. Петр сам подал один посланцу, поднял второй сам.

— Обычаев ваших пока... не ведаю. У нас же заведено так: допрежь разговора гостей чтут чаркою.

Выпив до дна, оба сели, царь — в свое кресло, капитан — на поставленный для него стул. Петр взял из рук Меншикова бумаги и склоился над ними.

— Спасибо, капитан, — сказал царь, прочитав послания господаря. — Благодарю пославшего тебя государя, желаю ему здравия и славы. Радостны добрые вести от добрых друзей. Особенно же радует меня письмо от посла нашего в Константинополе, Петра Толстого. Ведаю, томится опять Толстой в проклятой Еди-Кале. Как же граф сумел переслать на волю эти строки?

— Деньги и старая дружба у самого дьявола тайну выманят, государь. У нашего воеводы в Стамбуле много друзей.

— Добро, капитан. Проголодался, небось, в дороге?

— Нет, государь, спасибо за заботу. Хочу лишь признаться в том, что совершил ночью, проезжая лесом к городу, с товарищем моим Маней, — в поступке, похвальном не весьма...

Царь расхохотался.

— Так это вы заперли наших часовых?

— Мы, государь. Иначе бы сами замерзли до утра в том сарайчике.

— Ничего не бойся, добрый молодец, не твоя в том вина. Меншиков! Найти Ивана Пшеничникова и доставить его сюда!

Меншиков поспешно вышел. Петр бросил погасшую трубку слуге. Тот поймал ее на лету и бросился набивать табаком.

— Стало быть, турок хочет драки, — сказал царь. — Подраться захотелось поганому. Понимаю! Турок, конечно, повременил бы, подлечил бы раны. Да подбивает его на драку Каролус шведский, все еще не пришедший в себя после Полтавской свадьбы. Подбивает на войну турка также Англия — не может вынести нашего духа на Балтике. Ведомо то нам! Зримо! У каждого неприятеля на нас готов и точится топор. Только зря! Мнится им, московский царь в безделии почивает. Только такого супостатам не дождаться. Что скажешь на то, господин капитан?