Чтение онлайн

— Ты все сказал? — спросил Ибрагим-эффенди. — И готов получить воздаяние, которое заслужил? Дурсун изготовил саблю, я вижу ее блеск...

Кантемир сбросил оцепенение. Закричал:

— Остановитесь!

Двое турок тут же схватили его за локти и стиснули между собой, как живые столпы. Князь, однако, продолжал, обращаясь к Ибрагиму:

— Не трогай моего друга и учителя! Иначе прикажу слугам поднять тревогу!

Ибрагим-эффенди небрежно усмехнулся:

— Напрасные старания, бей-заде Дмитрий. Твои слуги связаны и стонут под коленом сильных. Советую тебе быть благоразумным. Ведь я умею воздавать должное и врагам, и друзьям. Твоя милость мне друг, я помню совет, тайно поданный мне тобою неделю назад. Если же ты не хочешь, чтобы кровь этого нечестивца замарала твой порог, — да будет так. Мои люди его уведут.

Ибрагим-эффенди сделал знак. Слуги окружили Хасана Али и вытолкали его из комнаты. Ибрагим-эффенди скорым шагом последовал за ними, не взглянув более на хозяина дома.

Прошло несколько дней. Кантемир никуда не выезжал, ни с кем не виделся. Запершись в кабинете, князь в одиночестве переживал случившееся. Научные занятия были забыты. Слова и строки старых пергаменов сливались перед глазами воедино, и из этих сгустков мрака возникали то униженный лик астронома, то самоуверенный и дерзкий образ убийцы.

Порой наплывали иные думы. Куда движется сама Оттоманская держава, гроза вселенной и напасть среди напастей? Султаны убивают визирей, визири — беев, аг, каймаканов и янычар, эти же губят всех, кто поменьше. Султан Ахмед III облачил в почетный кафтан верного ему храбреца Каракаса Мехмеда, наградил его саблей и другими ценными дарами и направил в Киабе Сниф. Добравшись. до Алеппо, Каракас был зарезан капуджием [36] по тайному приказу того же самого султана. Смелого Чалика Ахмеда, янычарского агу, падишах назначил трехбунчужным пашой [37] , и на третий день после этого торжественно призвал во дворец, объявив, что хочет сделать визирем. Пока толпа ждала счастливца на площади, чтобы поглазеть на нового сановника, слуги султана вывели его через заднюю калитку к берегу, посадили на галеру и, выйдя в море, утопили. В правление великого визиря Салахдара Ахмеда-паши в ночное время бросили в Босфор и утопили четырнадцать тысяч турецких воинов, поднявших мятеж... Проливая кровь и порабощая других, такая держава слабеет сама и идет к своей гибели.

Кантемир сжал кулаками виски. В памяти возникали события минувших веков, образы богов и героев, прославленных царей и князей, создания человеческой изобретательности, картины различных частей света, степей и гор, океанов и проливов, заливов и островов... А среди них — воспоминания о грозной битве с австрияками, об осаде крепости Перерварадин, об избиении турок у Зенты. Войско Мустафы II было разгромлено Евгением Савойским. Дмитрий Кантемир, тоже участвовавший в том походе, едва избежал плена или гибели.

Московское войско царя Петра изгнало осман из устья Дона и взяло Азовскую крепость... Султан уступает Австрии Хорватию, Трансильванию, Словению, часть Венгрии... Польша овладевает частью Украины с крепостью Каменец... Венеция вырывает из турецких когтей Далматию и Морею... Подданные же пресветлого падишаха думают лишь о том, как бы погубить друг друга клеветой или прирезать. Забыли о долге, чести, даже о том, что на небе есть Аллах. Не могут насытиться богатствами, золотом, роскошью.

Кантемир прошел в глубину комнаты. Снял со стены тамбур, провел пальцами по струнам. Душа не знает лучшего утешения, чем песня.

Явился капитан Георгицэ:

— Государь, у лестницы ожидаетИбрагим-эффенди. Спрашивает, благоволишь ли его принять.

— Проси. Да принеси нам трубки.

Ибрагим-эффенди вошел скорым шагом. На нем был богатый наряд и белая чалма. Теперь он был мало похож на разъяренного громилу, который неделю назад ворвался сюда, чтобы убить Хасана Али, астронома. На губах его играла приветливая улыбка, в глазах вспыхивали веселые огоньки.

— Здрав будь, бей-заде Дмитрий! Не ждал?

— Спасибо на добром слове, Ибрагим-эффенди. Как не ждать? Была у меня мысль, что ты непременно придешь.

Ибрагим-эффенди развалился в кресле, из которого не так давно вытащил Хасана Али, принял из рук капитана Георгица трубку и с жадностью затянулся.

Кантемир повесил на место тамбур. Смерил взором, словно из отдаления, тяжкое тело гостя. Ибрагим-эффенди убил его любимого друга и учителя. Ибрагим-эффенди не задумываясь сгубил бы его самого, если увидел бы в том пользу для себя. Нужна осторожность: племяннику великого визиря Балтаджи Мехмеда-паши дано право беспрепятственного входа в сераль, у него много богатых и влиятельных друзей. Он же, сын молдавского князя, может лишь проглотить свой гнев, как булавку, улыбаясь тому, кто заслуживал только топора или петли. Придется даже вести с ним торг...

— Сердишься на меня еще? — прямо спросил Ибрагим-эффенди.

Кантемир ответил холодным взглядом. Молвил негромко:

— Александр Македонский, великий царь, как-то сказал: «Будь проклят тот, кто посадит за свой стол татя, убившего человека, блудницу, осквернившую дом, и предателя, выдавшего врагу крепость».

Лицо турка потемнело. Ибрагим-эффенди, однако, с прежним достоинством погладил свою черную бороду.

— Не надо сердиться, бей-заде Дмитрий, — проговорил он, — Таков уж нынче мир. Не съем я тебя сегодня — завтра съешь ты меня. Так было, так есть и так пребудет во веки веков.

— Не ведал, что ты философ.

— А я и не собираюсь им быть, бей-заде. Я солдат пресветлого султана. Порой, однако, пытаюсь тоже, в меру скромных сил, судить о назначении сущего...

— Мир полон зла, Ибрагим-эффенди, в этом ты прав. Это я не раз чувствовал на себе. Когда угодил я безвинно в темницу стамбульских бостанджиев [38] , брат Антиох не явил ко мне жалости, не вынул из мошны и малой монетки, чтобы меня выкупить, ибо держал тогда в руке скипетр Земли Молдавской и боялся его утратить. Нашлись, однако, добрые люди, которые извлекли меня оттуда и защитили. Так что не весь мир плох, Ибрагим-эффенди. Из этого же следует, что и злу не вечно жить среди людей.

— Вот как? Неужто твоя философия сулит миру то, о чем не может возмечтать ни одно из творений Аллаха?

— Я не пытаюсь пророчествовать, Ибрагим-эффенди. Это подсказывает сама логика мира. Ибо разум и опыт минувших тысячелетий учат нас, что все, что развивается и образует собой отдельные предметы, должно появляться и исчезать, изменяться и перевоплощаться, рождаться и умирать, другими словами — имеет определенный предел. Только божественная мудрость способна все пережить. А из смерти и разложения одного происходит зарождение другого.

— И к тем отдельным предметам, по-твоему, принадлежат также царства мира?

— Конечно, и они.

— Значит, бей-заде Дмитрий, логические рассуждения приводят тебя к мысли о том, что Оттоманскую империю тоже ждет конец?

Кантемир отвечал не колеблясь:

— Не только Оттоманская, но и все прочие империи и монархии в свое время погибнут. И из их гибели родятся другие более праведные и могучие. А с новыми монархиями — и новые люди.

Ибрагим-эффенди оставил кресло и прошелся по комнате, разминая свое крупное тело.