Чтение онлайн

— Братцы! У нее здесь дитя! — крикнул он с удивлением.

Гайдук осторожно высвободил ребенка из застывших объятий матери. Разорвал зубами шнурок, скреплявший пеленки.

— Он жив! — сообщил Ион.

Все сгрудились вокруг, торопясь быть свидетелями чуда. Младенец задвигал ручонками, раскрыл ротик. Ему было не более двух или трех месяцев от роду.

— Гайдук! — обрадовался парень по прозвищу Быткэ. — Дай-ка его мне, Кожокару, поцелую его в пупок. И плюнете мне в глаза, если он после такого не проживет сотню лет!

Быткэ стащил с себя льняную сорочку. Разорвал ее на одинаковые полосы для пеленок. Прижал к груди младенца, согревая его дыханием. Потом взял свою торбу и присел за кустами и зарослями лободы. Гайдуки предали между тем несчастную путницу земле. Воткнули в головах могилы дубовый крест. И тогда послышался писклявый плач, а следом — довольный смех Быткэ. Гайдук забыл о покойнице: росток жизни в его руках не оставлял уже места для грусти.

Младенец зашелся в крике, видимо — от голода. Быткэ пытался дать ему пережеванный малай; дитя, однако, выталкивало его обратно язычком. Надо было добыть хотя бы капельку молока.

Отряд погнал без жалости коней. Люди смотрели, не покажется ли где стадо коров или овец, какое-нибудь поселение. «Вот оно как, — думал Костаке Фэуряну, — есть, оказывается, и у разбойников божий страх и свои законы. Только какой вражий дух толкает их против государевой власти? Что вынуждает их оставлять свои дома, близких и родичей и жить вот так, подобно лешим, среди кодр? Благодаря чему они объединяются, защищают друг друга и никого не страшатся? Какой бог хранит их и подает помощь, ожесточает или смягчает их сердца, бережет их от гибели и недугов?..»

Завидев в долинке кучку белых домиков и халуп, лесные братья торопливо свернули к ней.

— Здесь живет мой двоюродный брат, — сказал Быткэ. — Попрошу его присмотреть за сорванцом, пока чуток не взрастет. Потом займусь им сам, как смогу. Эге, братцы, из такого вырастет славный разбойник...

Ион Кожокару повел отряд по сельской дороге, огороженной с двух сторон высокими, обмазанными глиной, плетнями. Вскоре пришлось остановиться: навстречу двигалась похоронная процессия. Гайдукам, только что похоронившим человека, такая встреча не показалась странной. Люди, по обычаю, шествовали неторопливо; над толпой возвышались хоругви и золоченые кресты. Священник в облачении истово размахивал кадилом. Женщины в черных платьях и накидках оставляли в пыли дороги на салфетках милостыню на помин души покойника. Другие, тоже в трауре, несли подносы со сладостями, кренделями и фруктами. Два мужика держали носилки с гробиком, покрытым цветами. Было видно личико усопшего — малого дитяти. Мать покойного рвала на себе волосы и причитала, изливая, казалось, свое горе на всю вселенную.

Гайдуки оцепенели, зажав под мышками кушмы. Процессия проследовала к погосту.

— Погодим маленько, — сказал Ион Кожокару. — Я видел в толпе Терентия Кеяну, старого друга. Он укрыл меня как-то от потеры [78] ...

В ожидании окончания печального обряда приезжие узнали, что маленький покойник был как раз сыном Терентия. Мальца переехал своею боткой [79] боярин Илья Караблут-младший. Люди видели своими глазами, как жеребцы встали на дыбы и заржали, почуяв дитя, игравшее в пыли шляха. Илья Караблут, бывший в подпитии, хлестнул изо всех сил вожжами, крича: «Вперед, чалые, не оскудеет земля молдавская, коли сгинет еще один птенец!» Колесо ботки раздавило ребенка — тот и пикнуть не успел.

Толпа повалила назад с погоста. Однако, к удивлению гайдуков, люди не стали расходиться по домам. Вначале все сгрудились подле двух распятий у ворот кладбища; затем молча направились к нижнему мосту, выламывая из плетней колья, вынося из сараев сапы, топоры, вилы и цепи. Терентий Кеяну, коренастый мужик в постолах, шагал хмуро, с пустыми руками. На повороте дороги он замедлил шаг, узнав Иона Кожокару.

— Кровью залились сердца, брат Ион, — сказал он. — Нынче дошли до меня слова твоей милости о том, что наша надежда — в силе наших рук. Сделайте милость, подождите, пока справим поминки. После этого я уйду с вами.

И двинулся вслед за толпой, миновавшей уже мост над сельским оврагом. Гайдуки тронули коней за всеми.

Чем ближе подходили они к боярской усадьбе, тем больше становилась толпа крестьян. Мужики выходили из домов, неся колья и вилы. Ввалились без робости на широкий двор. Лопоухие псы, злющие из злющих, скуля, попрятались по углам. Из-за углов в страхе выглядывала челядь. Только один хлипкий старичонка, простоватый старый конюх, сидя на камне, спокойно взирал на пришельцев. Старец знал, что взять с него нечего, да и по голове такого бить грешно.

— Дедушка! Извести-ка пана, пожаловали, мол, гости!

Старец, семеня, поднялся по ступенькам и скрылся в доме. Но тут же вернулся и буркнул:

— Сейчас выйдет.

И действительно, немедля явился сам Илья Караблут-младший, мужчина лет тридцати, осанистый и плечистый. На нем был новый роскошный наряд с золотыми цепочками и изумрудными застежками. Пан был весел, глядел дружелюбно. Уперев в бока руки, он важно спросил с высоты:

— Чего вам, мужики?

Толпа заколебалась. Задние стали перешептываться. Все знали, зачем пришли, но не привыкли заявлять громко о своих нуждах и требовать панов к ответу.

— Чего вам? — повторил Илья Караблут-младший. — Делать, что ли, нечего? Или зачесалась шкура и ищете, кто бы ее вздрючил?

Терентий Кеяну выступил вперед.

— Ты спрашиваешь, чего нам надобно от твоей милости, пане Илья? Пришли мы к тебе кое о чем спросить. Разве не работаем мы на твою милость не щадя сил? Не трудимся зимой и летом, и кормим твою милость, и множим твои богатства? А поскольку работаем для твоей милости честно и покорствуем во всем, за что чинишь нам зло? За что губишь детей наших? Ибо, если погубишь ты их, что еще останется нам? Или, думаешь ты, нет в нас души? Скажи-ка, милостивый пан, как по-твоему, есть в нас христианская душа или нет?

Илья Караблут-младший выпятил грудь и напряг белый кадык.

— Тебе, Терентий, следовало бы как следует губы утереть, прежде чем со мною разговоры разговаривать. Уйди с глаз, пока не велел слугам бросить тебя в овраг. Ну-ка, ступайте прочь по вашим халупам; некогда мне с вами тут толковать!

— Погоди-ка, боярин, — заупрямился коренастый Терентий, — не шутки пришли шутить. Держи перед народом ответ — за все твои злые дела. Дошел нож до кости — не станем мы более терпеть!

Илья Караблут спустился на две ступеньки в сторону наглеца и толкнул его грудью. Терентий не стал отступать. Пригнувшись, он боднул боярина головой в живот, схватил его и, изловчившись, швырнул через плечо на землю. Потом схватил висевшую на гвозде на столбе веранды толстую плеть из шести ремней, с полосатой костяной рукояткой. Боярин не пришел еще в себя и не успел подняться, когда на него обрушился град ударов. Терентий умело орудовал плеткой и не давал боярину ни подняться на ноги, ни уползти в сторону.

Крестьяне разразились хохотом, свистом и гиканьем. Смеялись мужики, бабы и дети. Негаданная радость была им наградой за долгие муки, их маленькой местью. Многие кричали:

— Всыпь-ка ему, Терентий, всыпь ему за меня тоже! Дай ему, забери его ляд! Расшевели, чтоб запомнил!

Но из толпы внезапно вывернулся чернявый парень с сапой в руке. Он бросился вперед, и лезвие сапы легко погрузилось в череп боярина.

— Проклятый зверь! — осклабился парень, бросив свое орудие возле окровавленного тела, и кинулся к конюшням.