Чтение онлайн

— Ну, что скажешь?

Кантемир окинул долгим взором высокую фигуру царя, выпуклые глаза с тяжелым, хмурым взором, резкие черты лица могущественнейшего и упрямейшего из монархов.

— Турки воистину сильны, — сказал он снисходительно. — Хотя со времен Баязета и Сулеймана их мощь немало ослабела. Хотя могущество всей Оттоманской империи тронуто гнилью до самых корней, визирям еще удается бросать в сражение устрашающие полчища янычар и спахиев и множество пушек. Но я давно убедился: басурмане укрепились в Европе и расширили свои завоевания не столько благодаря собственной силе и храбрости, сколько из-за слабости христианских народов. Пала доблесть греков, болгар, молдаван, румын и иных племен, ослабла воинская дисциплина христиан и согласие в действиях, рухнула власть правителей. Властители многих процветающих королевств и царств позволили одержать над собою верх их собственным слугам и вассалам, чтобы затем враги христианского мира повергли их, уже поверженных, связали уже связанных, бросили под мерзкое иго самой жестокой из тираний...

Петр крепко схватил Кантемира длинными пальцами за плечо и заглянул ему прямо в глаза:

— Святая истина в твоих словах, Кантемир-воевода. Если бы все люди доброй веры прониклись их высоким смыслом, никто не стал бы терпеть над собой меча кривды, нести покорно чужестранное ярмо. Восстали бы все достойно и отвоевали бы себе свободу и счастье. И не смели бы поганые ныне наливаться спесью и зубы точить, дабы нас растерзать...

Вопреки надеждам Петра Алексеевича, главные силы войска подходили с большим промедлением. Болезни и нехватка провизии затрудняли продвижение пехоты, а недостаток фуража лишал силы кавалерию. От Долгорукого пришло письмо с известием, что поляки колеблются: выступать ли на помощь царю, как обещали, или не выступать. Петр приказал полкам, бывшим при нем, не торопясь спускаться к Пруту, чтобы не слишком отдаляться от соединения Репнина. Только генерал Янус с семью тысячами русских и пятью сотнями молдаван был спешно послан вперед, чтобы помешать туркам переправиться.

Все это время царь, в добром здравии и настроении, проводил среди своих генералов и вельмож либо у императрицы Екатерины, сопровождавшей его в походе. Дмитрию Кантемиру надлежало разослать своих людей по цинутам со строгим наказом добыть хлеб и скот и собрать под знамена запаздывавших воинов. Князь все время оставался при царе, рассказывая ему отрывки из истории Молдавии и Турции, древней Греции. Петр никак не мог его наслушаться, забрасывая все новыми вопросами. Иногда эти рассказы слушала и царица, также по-своему любопытная и жадная до всего необычного и неизвестного в их северных пределах; Кантемир скоро убедился, что Екатерина достаточно образованна, умна и не лишена лукавства. Царица со вкусом одевалась, носила чаще платья голландского покроя из красного шелка, широкие и длинные юбки. Волосы укладывала легкими, длинными локонами. Красивая, пышущая здоровьем, царица пронизывала взорами темных, как вишни, глаз, таких живых и всепроникающих, что редкий мужчина мог воспротивиться их блеску и перед ними устоять. Когда Петр и Кантемир входили в ее покои, Екатерина брала их за руки и вела к предназначенным для них стульям, словно малых ребят; затем горделиво выступала перед ними, показывая новый наряд, обнаженные плечи и шею, открытые почти до сосков груди.

Кантемиру никогда бы не пришло в голову, что женщина столь гордой стати и достоинства происходит не из древнего княжеского или царского рода. Но Шереметев успел ему как-то шепнуть, что нынешняя российская императрица — дочь литовского мужика, в девичестве Скавронская, в свое время переехавшая из Литвы в Лифляндию. До взятия Мариенбурга войсками Петра бывшая Марфа Скавронская нянчила детей скромного пастора Глюка. Неслыханная удача привела ее впоследствии в объятия властителя России, который, полюбив ее, возвысил.

В тот воскресный день, в июле, высокое общество обедало в саду, в тени старого грушевого дерева. Покончив с поданными им блюдами, все выпили котнарского вина, приправленного полынью, и мужчины закурили трубки. Петр заткнул за пояс свою и захотел попробовать табачного дымка из турецкого чубука с мундштуком из слоновой кости. Царица обмахивалась веером из разноцветных перьев, отбиваясь от струек дыма, наплывавших со всех сторон, и приготовилась слушать новые рассказы молдавского князя.

Скрипнула калитка; тяжело шагая, к столу приблизился капитан Георгицз.

— Прошу прощения, — низко склонился он перед государями. — Вести от генерала Януса.

Петр вздрогнул, его жесткие усы встопорщились:

— Говори скорее, господин капитан. Что у Януса?

— Ваше величество, этой ночью турки перешли мост. Янус столкнулся с их авангардом у Бырсен. Турок много, государь.

Царь вскочил со стула, топнул с досадой ботфортом, швырнул на тропинку дымящуюся турецкую трубку и, вытащив из-за пояса свою, прикусил ее зубами.

— Мы опоздали! — крикнул он. — Опоздали! Проспали! Они нас опередили! Скорее, капитан, в седло, гони во всю к Янусу! Пусть немедля возвращается!

Капитан Георгицэ отвечал без колебания:

— Я понял приказ вашего величества. Однако Янус... Полки генерала взяты в клещи с четырех сторон и едва отбиваются, чтобы не дать себя смять.

Эта новость застала царя врасплох. Несколько мгновений он оставался в нерешительности. Кантемир, приблизившись, положил руку на локоть Петра.

— Если застану в живых, я выведу их из западни, — молвил он негромко.

— Добро. Отправляйся, — решительно сказал Петр Алексеевич.

Молдавские хоругви поспешили навстречу грозе. На вершине холма близ Бырсен Дмитрий Кантемир остановился вместе с гетманом Некулче и капитаном Георгицэ. В кольчуге и шлеме с пышным страусовым пером, на белом жеребце, издревле являвшемся символом непобедимой мощи воевод, Кантемир казался великаном. В узкой долине перед ними виднелись полки Януса. На противоположном склоне стояли другие русские батальоны. Ближе, за виноградниками, среди оврагов и ивняков местность кишела турками. От турок была также черна равнина, тянувшаяся к западу. С первого взгляда отсюда казалось, что ни те, ни другие не начинали еще боя. Вскоре, однако, окрестности заполнились криками, ружейными выстрелами, ржаньем коней. Долина закипела в неразберихе рукопашных схваток, в дыму и пыли.

Под российским знаменем на высотке виднелся Янус. Генерал смотрел в подзорную трубу. Узнав подходивших молдавских воинов, он поднял саблю к солнцу. То же сделали офицеры его свиты. Под звуки труб полки Януса бросились в атаку.

Наскоро определив дислокацию противника, Кантемир приказал наступать. Часть хоругвей с Моном Некулче должна была ударить на правое крыло неприятеля, другая, с капитаном Георгицэ — на левое. Остальные, ведомые самим Кантемиром, атаковали булуки [81] у выступа виноградника, чтобы соединиться здесь с Янусом.

Капитан Георгицэ отошел к пригорку и позвал командиров своих отрядов, чтобы отдать приказ. Первым явился Костаке Фэуряну. Вторым прискакал мастер Маня. Третьим, к удивлению многих, был Константин Лупашку, атаман кодр.

— Будь здоров на многая лета, капитан! — возгласил он. — Слушаю приказание!

— Здрав будь, — ответил Георгицэ, искоса наблюдая за остальными.

Капитан указал каждому его место и направление для удара. Следовало пробраться в обратном направлении, к небольшой равнине у опушки леса. Затем войти в лес, пересечь его без шума, на расстоянии пяти шагов друг от друга, разбившись на пятнадцать рядов. На противоположной опушке всем остановиться и ждать приказа. Тут требовалось еще схитрить. Одни бараны бросаются друг на друга с закрытыми глазами, рога в рога. Разумные воины поступят по совету его высочества воеводы Дмитрия. Господарь поведет своих резешей через ивняки. Будет перемалывать там поганых, как мельничный жернов — зерно. Турки с флангов бросятся на помощь своим. Тогда ударит гетман Некулче. После него настанет наш черед. Турки придут в замешательство и будут искать спасения в бегстве. Мы же сядем на пятки им, проклятущим, и проведем их под нашими саблями.

— Господи, помоги и оборони!

В длину лес казался бесконечным. А ширина его в том месте не превышала двух-трех тысяч шагов. Пройдя между липами, кленами и дубами до противоположной опушки, люди капитана услышали на той стороне, где стояли ивняки, звуки яростной рукопашной. Дождались момента, когда в это место повалили отряды турок с равнины. Затем, едва один из храбрецов протрубил в рог, набросились, словно с неба, с яростными криками на янычар. Стреляли ружья и пистоли. Свистели сабли. Раненые извивались на земле, рвали зубами траву, вопили и стонали. Кони ржали в диком страхе, взмахивали гривами, вставали на дыбы. Устрашенные янычары пытались спастись бегством. То тут, то там раздавались крики ужаса:

— Гяур гиндели! Идут гяуры!

— Мама-а-а!

— Алла! Алла!

Равнина, казалось, была уже очищена от врагов, когда на нее начали падать ядра. Шлепались о землю, кружились на ней бешено, разбрасывая искры, затем взрывались, вздымая тучи пыли, разбрасывая осколки, кося ими людей и коней. Когда поднятая в воздух земля осела, стали видны ряды пеших янычар и выстроившихся за ними конных спахиев — свежие силы, поглядывавшие до сих пор из укрытия на воинское искусство молдавских ратников.