Чтение онлайн

Из ящиков особого шкафчика Матрена Ивановна извлекала на свет божий разнообразнейшие ножнички, щипчики, гребешки, заколки, нитки жемчуга. Из отделений другого — скляночки с румянами и коробки с пудрой. Слава этой искусной парикмахерши не знала границ. Когда Матрену Ивановну осеняло вдохновение, она могла соорудить такую прическу, что все оставались с раскрытыми ртами и клялись святым, что вся история не знала подобной куафюры. Поэтому, когда достойная дама брала в руки своим орудия, другим оставалось только помогать ей, где было возможно, и развлекать императрицу болтовней.

В конце концов ее величество подала знак к окончанию трудов и прекращению усилий. Матрене Ивановне и Анне Федоровне высочайше дозволили удалиться, пока их не позовут опять. Вышли также служанки, обутые в мягкие шерстяные туфли. Когда двери закрылись и воцарилась тишина, императрица холодно приказала меншиковской свояченице:

— Теперь говорите, зачем пришли.

У Варвары Михайловны на мгновение отнялся голос. Колени ее подогнулись, как от невыносимой тяжести, и она униженно пала к ногам царицы:

— Виновата, пресветлая государыня, и каюсь в том. Негодная и подлая, дерзаю молить о прощении и милости у вашего величества, за вами же господа бога всепрощающего, коему видно, что не по доброй воле творила я мной содеянное, но по принуждению тех, кому не могла воспротивиться, как бы того ни хотела.

— Встаньте, княжна, — ледяным голосом приказала царица. — Не паясничайте. Нам без того ведома ваша хитрость.

Варвара Михайловна собрала юбки с блестящего паркета и съежилась на краешке кресла. С растущей дерзостью она продолжала:

— Я всегда служила вашему сиятельству покорно и искренно. Куда было вашим величеством велено, туда и отправлялась, будь то в дождь или в вёдро, по торным тропам или терниям. Служила и без повеления, зная, что награда за то ожидает меня на небесах. И жизни не пожалею, ежели вашему величеству случится того пожелать. Такою уж рождена, с душою преданной и чистой, какими рождались святые мученики, наследующие царство божие. А потому горько плачу, и кровью обливается сердце, когда повелительница души моей и жизни испытывает меня с неверием.

Екатерина улыбнулась. Этот дьявол в юбке способен нагородить столько хитрых слов, что поневоле примешь его за херувима, отставшего от ангельского сонма.

— Что-то не пойму вас, княжна, — заметила она. — То была на вас вина, то вроде ее уж и нет...

— Первейший мой грех, ваше величество, в том, что дозволяю себе огорчить вас известием, мною принесенным. Ибо недостойна говорить о поступках его царского величества...

— Речь идет о женщине?

— О женщине, ваше величество.

— О таких поступках Петра Алексеевича я давно приказала вам помалкивать. Его величество сам благоволит сообщать мне без утайки, с кем изволил гулять. И мне, рабе его, не к лицу упрекать его за то или ставить в том препоны. Вам же тем более прилично не видеть того и не слышать.

— Истину изволите говорить, ваше величество, и с мудростью. Только на то, что теперь случилось, не следует уже закрывать глаза и уши. Не сообщи я о том вам, ваше величество, остаться мне навеки вечные лицемеркой и преступницей. Такие же, отойдя в мир иной, не угодны господу, отцу сущего, Святой Петр и придумать не может, куда их поместить — в ад или рай, и бродят они, неприкаянные, и пинают их все на том свете, святые и черти. Да и как могу молчать, ежели в опасности ныне моя государыня и покровительница?

— В какой опасности, княжна? Разве не о женщине у нас речь?

— Именно так, о женщине. Но не схожей с прочими. О ней уж, ручаюсь, его величество не посмел вам признаться.

Царица погладила висок мягкими пальцами, подавляя неприятное чувство, которому редко позволяла просыпаться в себе.

— Говорите, — велела она.

— Многое в жизни вытерпеть мне пришлось, ваше величество, многое пришлось одолеть.. Но сумела выйти из всего с достоинством, ибо была стойка в службе своей и хранила верность. Как сказало однажды ваше величество: верность — первейшее достоинство женщины. Памятуя всегда о том, горько была я опечалена и не менее сбита с толку, когда в одно утро отозвал меня в сторонку и прижал в угол ножнами сабли дражайший мой свояк Александр Данилович. Так и так, сказал он мне, подкатись как сумеешь получше к дочери молдавского господаря Дмитрия Кантемира, к княжне Марии, да вызнай, что у нее на сердце. О чем прознаю — о том немедля доложить приказал ему. Но особо разведать, какие слова говорит и мысли мыслит о его царском величестве, государе нашем. Как мне приказали, так я и сделала. Опутала княжну тонкой сетью и собрала в нее все, что следовало, да с излишком. Хоть еще и зелена, девица она своенравная. На царя же так глядит, что глаза, кажется, вот-вот у нее выскочат. Когда же его величество к ней подходит, чуть не скачет от радости.

— Нет у нас девицы, которая не восхищалась бы императором, — осторожно проговорила Екатерина.

— Спору нет, ваше величество. Благоволите послушать далее. После множества поражений, затем — после множества побед, да после всех трудов и страданий, испытанных в войне с супостатом-шведом, наши люди с великою радостью приняли весть о мире. Веселились и праздновали славный день вовсю. Была на том празднике и я. Смеялась, шутила, угощалась вкусными блюдами, испила бокальчик вина. Поужинав, забрела в зал, где танцевали. Там схватил меня за руку и повел в потайную зальцу сената Александр Данилович. А в комнате той уже сидел в креслице Петр Андреевич Толстой. Нюхал табак из табакерки и усмехался лукаво, по известной своей привычке. Попросили они меня присесть на тахту и рассказать им все в подробностях. Заметив, что они в том деле давно стакнулись, я попробовала вызнать, что ими затеяно. Тогда Александр Данилович ощерился на меня и сказал, что, ежели его прогневлю, его сиятельство возьмет меня за загривок двумя пальцами, так что глаза у меня беспременно вылезут, вместе со всеми дьяволами, коих во мне он узрел. После многих жестоких слов и угроз, испуганная и подавленная, я рассказала им все, что знала. Тогда уж взялся за меня Петр Андреевич. В старом доме Александра Даниловича, сказал он мне, у зятя моего имеется любимая горница, богато обставленная и изукрашенная; в такой-то час ночи должна-де я ввести в ту комнату княжну Марию, только не для фельдмаршала, упаси господи, но для самого его царского величества, да сделай все, приказали они мне, тонко и ловко; если хоть капля сей тайны наружу прольется, не укрыться тебе от нашей кары, мол, и в гробу...

— И вы убоялись, неуклонно последовали их велениям?

— А что мне оставалось делать?

— И в назначенный поздний час прибыл царь?

— Да, государыня.

— Не думаете ли вы, княжна, что я впервые слышу такое?

— Дозвольте еще слово, государыня. Будь дело так просто, стала бы я им вашему величеству досаждать. Только то было лишь начало... Что творили они там вдвоем — их забота. Я сняла тогда камень с души и убралась со спокойной совестью восвояси. А на второй день, проснувшись, поехала к своей сестре, Дарье Михайловне, на Васильевский остров. С бедняжкой стряслось лихо: матросы приволокли с корабля ящики с новыми люстрами, и Александр Данилович прислал матросов с приказом снять старые и повесить те, которые привезли. Она же противилась тому изо всех сил, ибо знала, что рабочие при сем всенепременно обрушат и потолки. И когда мы спорили с мужиками и пытались отвести беду — мы с сестрой, секретарь Франц Вист и кормилица Соломонида, — на пороге вдруг возникла княжна Мария...

Веки императрицы дрогнули, урвав из света дня, словно из самой вечности, трепетный блик радости:

— Пришла, чтобы признаться вам, что безумно полюбила императора?

— Истинно так, ваше величество.

Марево страха в глазах Екатерины рассеяли искры мгновенного торжества. С видимым облегчением императрица сказала:

— Старая история. Не первая она девица, поддавшаяся этому обману. И не последняя, конечно. Могу заранее сказать: выслушав ее лепет и стоны, вы сумели успокоить ее и призвать к разуму. Сумели также подать истинный совет: забыть даже помышлять об императоре.

Варвара Михайловна не сразу решилась ответить, и императрица настойчиво добавила:

— Не так ли, княжна?

— До сих пор все — святая истина, ваше величество. Только дело не окончилось этим.

Ледяные иглы безжалостно пронзили все существо императрицы, напомнив ей снова, что предчувствия ее не напрасны.

— Говорите, княжна.

— Часа через два после ухода княжны Марии, не успели наши люди за это время новые амстердамские люстры повесить, как нежданно вошел зятек мой, Александр Данилович. Когда он ступил за порог, лицо сестры прояснилось, зарделось, как утренняя заря. Забыла о своих страхах, о том, что мастера продавят о дворце потолки, и радостно улыбнулась мужу, расхваливая его покупки. Я тоже вставляла тут и там в разговор слова, но замечала при том, что Александр Данилович опять не прочь затолкать меня ножнами сабли в какой-нибудь уголок. Так оно и случилось. Когда Дарья от нас отошла, чтобы приказать накрывать на стол, Александр Данилович улучил минутку и затащил-таки меня в соседнюю комнату, а там подступил с теми же просьбами и угрозами. Дело в том, что в точности так, как прижал он к стенке меня, его величество царь прижал самого фельдмаршала. Приказ все тот же: чтобы я не отставала от княжны. Уговорить ее и в особый час вечера привести опять в ту уютную комнату. Зятю же моему и мне после этого затворить уста на засовы и молчать, как могила. Ваше величество разумеет, какой грех падает на меня, открывающую вам тайные деяния верховного отца отечества нашего. И с этой стороны поступаю скверно, и с другой не творю добра. Оставь я эту тайну при себе, ущерб и, может быть, страдания выпали бы на долю вашего величества. Открой я ее, согрешу супротив царской воли. Но любовь к вашему царскому величеству, милостивой нашей матери и повелительнице, заставила меня прийти и пасть перед вами, государыня, на колени, мысля при том, что так оно будет лучше не только для вас, но и для его царского величества, всероссийского самодержца. Одной надеждой отныне буду жить: что ваше величество в нужное время замолвит за меня доброе слово на божьем суде и подтвердит перед господом мою нерушимую верность моей государыне.