Чтение онлайн

Наступали три батальона, в которых было активных штыков не больше чем по 60. Местность была до того ископана и изрыта бомбежкой и снарядами, что окапываться нам не надо было. По этим окопам и ухабам мы стали наступать. Шестиствольные минометы – «ванюши», как их одно время называли, авиация и артиллерия немцев не давали нам поднять голову. К рассвету мы спустились к подножию высоты 143,8. Нас осталось там всего 7 человек из 60. Слева подходил 1-й батальон, в котором осталось 3 человека, и справа подходил 3-й батальон, где оставался один командир. Потом и они куда-то исчезли, и осталось только 7 человек. В это время я был старшим инструктором политотдела для организации политработы. Комиссар роты Погребнюк не выпускал трубки изо рта. Кроме нас, был Посылкин, две санитарки, писарь штаба и один боец. Люди растянулись цепочкой метров на 200. Потом их вытянули и организовали круговую оборону. Дали знать на КП полка, в каком положении мы находимся. Нам сказали, чтобы мы держались и обещали дать подкрепление.

Держимся. 8 часов утра. Держались мы до того, как взошла луна. Когда стемнело, к нам пришло подкрепление в количестве 15 человек, а затем подошло еще до 25 человек. Первые партии выходили. В это время налетели разведчики «Фоке-Вульф» и без конца нас бомбили, в то время как скапливались части к нашему рубежу. Мы дали по ним залп. Отойдут, а потом опять приходят корректировать наши подходящие части. До темноты было до 15 немецких самолетов на нашем решающем участке. С наступлением темноты нам нельзя было вести прицельный огонь. Немцы от нас были на расстоянии 50 метров. Комиссар батальона Погребнюк перескакивает ко мне и спрашивает, что дальше делать. Я ему сказал, что надо держаться до конца. Посоветовавшись с ним, мы решили, чтобы артиллерийский полк дал свой залп по нас из батареи «катюш», поскольку немцы уже обтекали высоту с восточной стороны вместе с автоматчиками, и тут уже ничего нельзя было сделать, и я решил вызвать свой огонь по скатам, на которых мы залегли. Мы приказали по телефону бить по обоим скатам. Как только передали приказ, тут же снаряд угодил в телефон. Мы увидели, как пошли языки…от двух «катюш».

Я крикнул: «Товарищи, Родина нас не забудет». И все мы, 7 человек, залегли на самое дно окопа. Тут ударило два дивизиона «катюш» по этой площади, снаряды начали рваться, и наша артиллерия начала бить. В это время я был контужен. Вытаскивал меня Погребнюк. Мне сильно побило голову […].

Все остались живы, кроме одной санитарки Аркановой, а на скате у немцев вышли из строя и танки, и артиллерия, и много немцев. Меня двое бойцов отвели в тыл на КП. Спрашиваю их: как обстоит дело с высотой. Я плохо слышал, и они мне написали на бумажке, что подошло подкрепление. К 12 часам ночи наши взяли высоту, что и требовалось выполнить дивизии […]. Когда меня контузило, я отказывался ехать в госпиталь, так как не хотел терять связь с дивизией, там где я работал с самого момента ее формирования. Когда контузия прошла, я вернулся снова в политотдел дивизии. […]. Главная заслуга нашей семерки состоит в том, что она корректировала артиллерийский огонь по скоплениям вражеских сил. Связь все время рвалась и мы ползком поддерживали связь, а, в конце концов, нам пришлось вызвать на себя артиллерийский огонь. Об этом писали в газете «Правда» 15 октября 1942 г. в статье под названием «У подножья высоты». […].

Надо отметить причину потерь. Потери понесли потому, что должны были действовать разом все три батальона, и чтобы противник не мог сконцентрировать силы на одном участке, а рассеял бы их. Командир 3-го батальона Монахов поступил не умно. Мы вечером договорились идти все вместе в наступление, но он не пошел с нами, чтобы на него не был направлен первый огонь. А как только немцы направили огонь на нас, они стали бить и их батальон. И в этом была большая его ошибка […].

Когда взяли эту высоту, полк постоял два дня, укрепил эту высоту и оттуда пошел под Сталинград.

Бойцы закопались глубоко в окопы в крепкой почве, которую миномет не брал. Когда последний раз били прямой наводкой по окопу, я переполз в другой окоп, но окопы поражения не имели. Тут надо заметить, что если окапываться хорошо, то можно спокойно сидеть в окопе без риска попадания мины […].

Минометный огонь противника взял прицел на наши окопы. 10 мин он подводил под мой окоп, но земля была твердая, и окоп устоял. На последних выстрелах 9-й и 10-й мины начали глушить так, что невозможно было терпеть. Одиннадцатый выстрел мины противника сшиб мой окоп. Около меня разорвалось несколько мин, и тут меня основательно приглушило, а когда ударили свои «катюши», меня тут контузило.

Бойцы закопались глубоко в окопы в крепкой почве, которую миномет не брал. Когда последний раз били прямой наводкой по окопу, я переполз в другой окоп, но окопы поражения не имели. Тут надо заметить, что если окапываться хорошо, то можно спокойно сидеть в окопе без риска попадания мины […].

Минометный огонь противника взял прицел на наши окопы. 10 мин он подводил под мой окоп, но земля была твердая, и окоп устоял. На последних выстрелах 9-й и 10-й мины начали глушить так, что невозможно было терпеть. Одиннадцатый выстрел мины противника сшиб мой окоп. Около меня разорвалось несколько мин, и тут меня основательно приглушило, а когда ударили свои «катюши», меня тут контузило.

22 сентября 1942 г. ночью мы получили приказание от капитана Рывкина копать КП дивизии. Пришли туда, выкопали КП. Перед рассветом командир роты Краснов дает второе распоряжение – разминировать мины, из 20 штук вытащить тол. Я разминировал все мины, наложил два мешка толу. Затем пошли вместе с Красновым и Юдиным на задание – подрывать немецкие доты. Подходим к высоте 154.2 в район Котлубани. Высота была с выгибом, и мы двигались в проход. Там была амбразура, мимо которой мы прошли. Ночь была темная. Только мы вышли на горку, как немцы начали нас обстреливать с двух сторон. С левого фланга били наши «катюши» по немцам, и нам пришлось взять правее. Потом мы скатились вниз по горке, залегли и наблюдали до утра, откуда немцы ведут стрельбу. Сидели там до вечера 23 числа. Начало темнеть. Мы ничего не ели. Вышел месяц, и опять стало светло. Командир Краснов ходил наблюдать, откуда немцы ведут огонь. Перед рассветом стало темнее, и Краснов решил идти в поход. Взяли сумки, пошли в заход к немцам. Проделали метров 200, смотрим, один немец выходит за сопкой метров 60 от нас. Краснов мне говорит: «Ты оставайся сзади, а мы двинемся вперед». Они стали подлезать к сопке, им уже не видно, что делается впереди, а я вижу, что отходят два немца к блиндажам и бросают ракеты. А подальше идет бомбежка.

Я притаился, полежал, вижу – немцы пошли обратно и скрылись. Тогда я беру сумку и бегу к лейтенанту Краснову. Говорю: «Немцы в блиндажах». Мы подползли туда, наложили 40 кг тола. Тут командир вытаскивает наган, а Юдина заставляет зажигать, но у того не горят спички, и командир поручает ему стрелять из нагана, если надо будет, а сам зажигает спичку. Зажег фитиль. Мы потихоньку, на носках, отошли, а потом отбежали метров 150, и через несколько минут из блиндажа полетели и осколки, и чурки, и обломки пулемета. После этого мы пошли на КП к командиру дивизии, командир роты доложил, что мы подорвали блиндаж, и командир дивизии пошел с Красновым в расположение батальона. Рассказали и Рывкину, как было дело. Нам дали днем немного отдохнуть.

На вторую ночь меня будят снова. Опять надо подрывать дзот. Говорю, что устал. Нам дают лошадей. Мы сели на лошадей, поехали на тоже место. Залегли. Командир 351-го полка, узнавал у командира роты, разведывала ли то место разведка и, узнав, что разведка там, приказал ее найти. Мы нашли эту разведку, и пошли вместе подрывать дзот. Подошли с правой стороны к сопке. Тут нас немцы начали шпарить и ранили одного разведчика. Откатились назад ползком. Послали двух разведчиков убрать раненного, но тот приподнялся и потихоньку пошел сам – его ранило в ногу.

Тут вышел месяц, стало светло, и нам нельзя было двигаться снова вперед. Надо было ждать второго вечера. Нам привезли поесть, ребят отправили обратно, они посидели, покурили возле КП полка. Немцы опять взялись бомбить из шестиствольного миномета «ванюши». Тут ранило командира роты. Нам было очень его жалко. Хороший человек, такой герой, всегда ободрял всех. Командир полка приказал его отнести до командира дивизии. А затем нам подали подводу, и мы поехали обратно. В первый раз мы уничтожили 15 гитлеровцев и два пулемета.

Под Котлубанью мы организовали ВМП, который находился сзади боевых порядков батальона. Местность была ровная, а наш пункт находился в овражке. Я была при батальоне, но не с ротой, а мы с одной девушкой ходили раза два-три на передовую просто из любопытства сначала, а потом, когда 17 сентября попали в наступление и было большое количество раненых, мы вытаскивали их на носилках с поля боя и подтаскивали к овражку, кто не мог сам ползти. Противник нас захватил, когда мы еще не сумели окопаться. Ночью мы стали отходить. В каждой стрелковой роте у нас было по 5 девушек. Здесь некоторые девушки повыходили из строя. Мы выходили ночью на передовую, подтягивали носилки к передовой, собирали раненых и возили в санроту. Нам приходилось перевязывать большое количество раненых и не своего батальона. Мы были расположены в таком месте, где мимо проходило много народа. Приходилось оказывать помощь людям, которые не могли дальше идти. В тяжелом состоянии мы раненых дальше не отправляли, а они лежали в окопах, а кто мог, шел дальше после перевязки. Много раненых мы отправили на лошадях.