Чтение онлайн

— Неужели, виной всему мои настойчивые вопросы: «Когда мы устроим беженцев? Когда сможем вернуть Цзяннань?»

Выглядел он при этом крайне подавленным, а над бровью залегла морщинка. Подобное выражение лица Чан Гэн видел у него лишь однажды — в канун нового года, когда они поднялись на борт красноглавого змея и Гу Юнь тремя кубками жертвенного вина помянул души погибших [1]. Тогда он казался до того одиноким и мрачным, что яркие столичные огни не смогли осветить его лицо.

От волнения речь Чан Гэна стала неразборчивой:

— Я не... Я... Цзыси...

В молодости Гу Юнь не любил открывать посторонним свои чувства. На то имелась причина. Ему казалось, что если на лице человека отражаются его переживания, то он все равно что при всех обнажается. Совершенно неподобающее зрелище. Никто не захочет на это смотреть. Неважно переживал ли Гу Юнь счастье или, наоборот, несчастье, все равно сдерживался — так уж его воспитали. В лагере солдаты вместе ели мясо и пили вино, а если и показывали свои истинные чувства, то только когда напивались вхлам. Кто-то терял над собой контроль и начинал дико орать или рыдать в голос, а кто-то в лучшем случае просто песни горланил, подыгрывая себе палочками для еды.

Несвоевременное признание давно вертелось у Гу Юня на кончике языка, но ему не хватало решимости произнести эти слова вслух. Наконец, он попытался:

— Когда я мчался из столицы, по пути сюда, я...

Будучи человеком крайне наблюдательным, Чан Гэн легко догадался, что Гу Юнь собирался ему сказать. Его зрачки расширились, и теперь он смотрел на Гу Юня со смесью тревоги и надежды.

Возможно, это были самые трудные слова, что Гу Юню приходилось произносить в своей жизни. Он едва не пошел на попятную.

Тогда Чан Гэн спросил:

— По пути сюда ты... Что?..

— ...Сердце мое съедала тревога, — признался Гу Юнь.

Чан Гэн в растерянности на него посмотрел.

В год, когда весь флот в Цзяннани оказался разбит, больше половины Черного Железного Лагеря пали в бою, а самого Гу Юня Ли Фэн поспешно освободил из тюрьмы — разве жаловался Гу Юнь тогда на то, что «сердце его съедала тревога»?

Да ничего подобного.

Гу Юнь всегда оставался невозмутим и не паниковал. А даже если и паниковал, то это было не более чем игрой.

Его стойкость до того поражала, что казалась напускной. Люди всегда подозревали маршала в том, что он притворяется и однажды сломается подобно тому, как рухнули высокие и величественные девять врат городской стены на входе в Запретный город.

И вот давно запертые ворота его чувств приоткрылись. Дальше было проще:

— Если бы с тобой и правда что-то случилось... Что мне тогда оставалось делать?

Чан Гэн смотрел на него, затаив дыхание.

— Чан Гэн, — продолжил Гу Юнь, — боюсь, что я больше никогда не смогу... полюбить кого-то еще, кроме тебя.

Чан Гэна поразили его слова.

Ведь Гу Юнь находил силы урегулировать ситуацию на севере и юге страны. Он не мог упокоиться с миром до тех пор, пока на родине не воцарится наконец мир. С утра до ночи он спорил с генералом Чжуном о том, как возродить флот в Цзянбэй.

И этот человек бессилен был полюбить кого-то, кроме Чан Гэна.

Годы спустя из близких людей у Гу Юня остались лишь старые слуги в поместье да Шэнь И, старый друг, с которым они прошли сквозь огонь и воду. Вся его любовь досталась чуткому и беспокойному подростку, которого поручил его заботам много лет назад предыдущий Император.

При дворе принято было льстить друг другу. Маршала Гу чаще всего хвалили за «самоотверженность и бескорыстие». В действительности же Гу Юнь не был по-настоящему бескорыстен. Он попросту не находил вещей, которые могли бы породить в нём эту «корысть».

В молодости Гу Юнь не испытывал одиночества. Он возглавлял три батальона Черного Железного Лагеря. Сколько бы ни было в его жизни забот и огорчений, тогда достаточно было выпить чарку горячего вина, чтобы взбодриться и до завтрашнего дня позабыть все печали. С возрастом его юношеская беззаботность исчезла без следа. Лишь недавно Гу Юнь стал замечать, что быстро утомляется, а когда силы оставляют его, то и на сердце тревожно.

Именно благодаря Чан Гэну, который иногда умудрялся ловко все проворачивать, а иногда заставлял сходить с ума от беспокойства, его жизнь имела смысл.

Волна усталости и одиночества накатила на Гу Юня, но он быстро взял себя в руки. Он аккуратно опустил Чан Гэна на постель, накрыл его тонким покрывалом и вздохнул:

— Лучше приляг. Ты разогнуться толком не можешь, а все туда же. Можешь вести себя прилично?

Чан Гэн схватил его за руку. Пальцы Гу Юня всегда оставались холодными, словно только что сжимали рукоять гэфэнжэня. Хриплым голосом Чан Гэн попросил:

— Цзыси, можешь просто полежать со мной рядом?

Недолго думая, Гу Юнь снял накидку и исполнил его просьбу. Он обнял Чан Гэна, завернутого в тонкое покрывало, и вскоре задремал.

Лишь тогда Чан Гэн посмел открыть глаза. Он с трудом боролся с диким желанием притянуть Гу Юня к себе поближе и вволю натешиться с ним. Но он не смел нарушить этот безмятежный покой, поэтому лежал неподвижно, сгорая в огне страстей. Несмотря на неудобство Чан Гэн чувствовал себя счастливым.

Прошло почти одиннадцать лет с того дня, как Гу Юнь спас его в приграничном городке Яньхуэй. За эти годы они чаще бывали в разлуке, чем вместе — Гу Юнь служил на границе или командовал на поле боя... Но никогда не покидал сердце и мысли Чан Гэна.

Иногда Чан Гэн боялся, что не способен любить его по-настоящему. Что никогда не не вернет ему долг. Вдруг до него дошло, что их встреча не просто самое счастливое совпадение в его жизни. Что если с рождения на долю Чан Гэну выпало столько несчастий, чтобы он мог встретиться с Гу Юнем?

И стоило ему подумать об этом, как давние обиды пропали без следа.

В Цзянбэе Янь-ван получил ранение. Поэтому Сюй Лин взвалил его обязанности на свои плечи. Господин Сюй был упрям, как бурый медведь. Неведомо, где он познакомился с Ду Ланом, сыном Ду Ваньцюаня. Молодой господин Ду был довольно немногословен, но его не просто было одурачить, не говоря о том, чтобы подкупить взятками. Их семейство обладало столь сказочными богатствами, что сам Император был у них в долгу. Ничтожные дары не могли заинтересовать этого молодого человека.

В конце девятого лунного месяца Сюй Лин под руководством Янь-вана и при поддержке Северобережного лагеря сумел усмирить восстание и устроить беженцев в Цзянбэе. Пока Яо Чжэнь временно занимал должность наместника Лянцзяна, Сюй Лин вернулся в столицу с докладом Янь-вана, чтобы отчитаться об исполнении приказа Императора.

Так дело о невероятно тяжком преступлении — восстании, прогремевшим на всю страну, — было закрыто.

Янь-ван не спеша залечивал свои раны и, хотя он вернулся в столицу, но так и не появился при дворе. Также Янь-ван стал инициатором одной широкомасштабной кампании под названием "Русло Великого канала". Поданный Янь-ваном доклад всего два дня пролежали во дворце прежде, чем его рассмотрели на императорской аудиенции. Военный совет оказал предложению принца всестороннюю поддержку. Два министерства неожиданно промолчали, а многие влиятельные семьи были слишком заняты поиском сторонников. Никто не обратил на законопроект особого внимания. Фан Цинь не стал возражать, и в тот же день Император Лунань одобрил предложенную реформу.