Убить Юлю II
Шрифт:
– А не боишься?
– я смотрел ему прямо в глаза. – Серьезно? Ведь, если пролетишь, они тебя общими усилиями грохнут!.. Ты же при Кучме уже сидел, кажется? Да и потерял все, говорят… А теперь остатки отберут! Матрасный заводик, кофейню эту, не знаю, чего ты там еще спрятать успел… Правда, не страшно?..
Пауза тянулась долго. Пока не прозвучал притворно-робкий голос ангела.
– Извините, а можно мне…ну, еще…
Тарелка перед ним была не просто пуста, а, по-моему, даже плебейски вылизана.
– Что? – не сразу понял Броский. – А, да ради Бога, конечно… Андрей, обслужи человека, пожалуйста…
Ю, вскочив, поспешил к стойке, а я вдруг понял, что сейчас услышу что-то очень важное. Я умею чувствовать такие вещи.
– Знаешь, Юрок… - тихо и хрипловато произнес Микеле, перегнувшись через стол. – Я тебе одну историю расскажу. По секрету… Он поднял глаза, убедился, что нас никто не слышит, и снова заговорил:
– Когда мне было 14 лет, я вечером шел с девочкой по Лесному массиву…
Голос его зазвучал еще глуше. Он говорил словно через силу, покраснел, и даже пухлое лицо его сейчас казалось худым и мужественным…
– Так вот… К нам подошла толпа хулиганов – таких же малолеток, как мы сами – и сказали мне… ну типа: «Дай двадцать копеек», так тогда все хулиганы говорили…
Он замолк, но тут же заговорил снова:
– И я… в общем я дал им денег… Я испугался очень…
Он снова замолчал, и я заметил, что его пухлые пальцы, теребившие уголок газеты, теперь до посинения сжаты в кулак.
– Так знаешь, мне до сих пор стыдно. Каждый день, каждую минуту… Хочется вернуться туда до крика! Чтобы избили, убили, что угодно!.. Лишь бы не вспоминать… Только не смейся!..
Я и не думал смеяться, мне не было смешно.
– Так вот, – выпрямляясь с чувством странного облегчения, проговорил Микеле Броский. – С тех пор я ничего не боюсь. Вообще ничего и никогда. Ни смерти, ни тюрьмы, ни бедности, ничего… Поэтому они просто не могут меня напугать…
Он замолчал. Стало слышно, как за окном, у крыльца диско-бара, сигналит машина и громко смеются девушки. Я снова хотел закурить, но не стал.
Подошел ангел. Гора пирожных, слава Богу, лежала не на тарелке, а в прозрачной пластиковой коробочке, на вынос. Садиться он не стал.
– Значит, ты думаешь, Юля... – решил я напоследок сменить тему, но толстый Микеле не дал мне договорить.
– Да не хочу я больше о ней говорить!.. Все, надоело! Юля, Юля... Вот выберите свою Юлю – еще нахлебаетесь!.. Не олигархи, не министры, а именно вы все!.. Что, фюрера остро не хватает?!.. Будет вам фюрер! Только не такой, как тот, тот хоть миллиарды из бюджета не воровал!!.. Блин, смотрю на вас и думаю... Нет, серьезно, вы что историю в школе вообще не учили?!!..
... Я учил историю, Микеле. И в школе, и потом... У меня наоборот, с математикой проблемы были. Только не в истории дело. Во многом ты прав. И Юля, если разобраться и не врать себе, жесткий рассчетливый предприниматель, и последний ее Майдан с замогильной декламацией Татаринова («Той, що в Скелі Сидить» - сформулировал я тогда для себя) и вытащенным на трибуну беднягой - городским сумасшедшим, с выпученными глазами пропевшим под лютню „и как один помрэм...” - тогда еще напряг меня своей истеричной фальшивостью, да и слишком уж охотно бежали под крыло Легионов крысы Юлиного корабля...
И все равно... Все равно я меньше всего хочу увидеть в утренних новостях такую знакомую золотистую косу, залитую кровью...
Косы уже не было.
Несколько минут назад объект распустила ее несколькими ловкими движениями и с пришедшим Татариновым разговаривала уже иная – непохожая на себя, трибунно-телевизионную – Юля.
Офицер снова бросил в рот большой кусок шоколада, запил водой из пластиковой бутылки. Медленно подступающая усталость снова улетучилась, тело налилось молодой упругостью, припавший к прицелу глаз фиксировал происходящее остро, до мелочей…
«Слушать» Татаринова было трудно – спрятанные в кольцо бородки кривые губы почти не шевелились, а лишь едва заметно меняли угол кривизны. Конечно, никакая это была не «школа», просто некоторые люди от рождения говорят без интонаций, с мутной иезуитской приглушенностью, за которой прячется желание когда-нибудь замогильно взреветь над покоренным миром с очередного броневика.
Но офицер справился, лишь чуть напряженнее, чем раньше, припал к окуляру прицела…
– Они сегодня опять мне звонили.
– Кто – они? Да говори спокойно, здесь не слушают, в обед проверяли…
– Утром – Даманский. А в пять часов – они оба, он и Ерофеев.
– И что?
– Ну как – что?.. Все то же.
– Деньги назад требуют? Мы же им часть вернули… Скажи, пусть подождут немного…
– Тут все не так просто. Они не просто деньги назад требуют. Грозят, что…
– Ну, это понятно… Скажи, а ты уверен, что расписка действительно у них?
– У них. Они мне копию по факсу прислали.
– Вот идиоты!.. Никто не видел?
– Нет, конечно.
– Она с тобой? Дай посмотреть… Очень плохая бумага…
– Да. Плохая.
– А что можно сделать?
– Я работаю в этом направлении. Лишь бы они ее раньше не опубликовали.
– А что, могут?
– Не знаю. Вообще-то, они на нерве… Не знаю… Но мы работаем…
– Нужно электорат готовить. Слышишь? Срочно готовить.
– В каком смысле? Мы и так готовим – избирательная кампания будет непростой, с использованием грязных технологий, и так далее…
– Мало. Еще что-то нужно.
– Что именно?
– Пока не знаю… Слушай, а кто на них может повлиять? Нет, ну какая бумага… Как это я так расслабилась?..
– Ну, тогда совсем другая ситуация была. Все в эйфории…
– Больше никогда так нельзя расслабляться. Слышишь?
– А я не расслабляюсь.
– А Каравайский с ними не может поговорить? Хорошо бы все уладить сразу, по-хорошему.
– По-хорошему уже не получится. Но я что-нибудь придумаю, не волнуйся так…
– Дай мне еще раз глянуть. Безумие… И главное – деньги – то никакие!.. Нужно решить этот вопрос. Слышишь, обязательно!..