Чтение онлайн

Хотя, о чем это я, в самом деле… Ваших детей там по определению быть не может, они только в VIP-секторах сидят…

Президент все так же молча смотрел на меня. «Интересно, что он видит?
– пронеслось в голове. – Меня?.. Всех нас, майданных дурачков-идеалистов?.. Самого себя, произносящего неприятную правду?..». От небесного шаманства ангела Ю можно было ожидать всего на свете. 

Я поднялся со скамейки. Пора было уходить, но я все не находил какой-то очень нужной последней фразы.

Но Президент вдруг торопливо отвел глаза, и я понял – ничего говорить уже не нужно. Ему все понятно, как понятно каждому из нас, переболевшему Большой Верой и оставшемуся с мерзким привкусом брехни во рту.

И я понял, что аудиенция у Его Превосходительства окончена.

А вот как я шел назад, что чувствовал и вообще – как выбрался из этой охраняемой «девяткой» колыбели свободы и справедливости, не помню. Честное слово. Наверное, ангел постарался, дай ему Бог здоровья…

На пустынной, залитой лунным серебром трассе Ю был виден сразу и отчетливо – он довольно бесцеремонно облокотился о стреноженный байк и, к моему удивлению, курил. Правда, то и дело брезгливо сплевывая, но тут же затягиваясь снова, словно поставил перед собой цель раз и навсегда убедиться, что курение – штука вредная и неприятная.

Я знал, что следовало, если не дать ему в морду (ангелу-то хранителю, ничего себе!), то хоть сказать что-нибудь строгое насчет отношения к чужому мотоциклу, но на душе было пусто и тошновато после разговора с Гарантом, отчего все остальное казалось каким-то неважным, второстепенным. 

Увидев меня, ангел поспешно выбросил окурок в темноту (совсем, как пятиклассник, заметивший учителя) и противно осклабился.

– Чего веселишься? – буркнул я.

– За тебя радуюсь! – улыбка Ю стала еще шире и еще противнее. – Реально ты ему выдал…

– А что толку? – я пожал плечами.

– Толку с гулькин хер, ясен бубен, – почему-то очень радостно согласился ангел Ю. – Зато ты молодец! Ну, что не зассал, в этом смысле…

Странно, в этот миг я меньше всего чувствовал себя героем или смельчаком. Наверное, потому, что героизм подразумевает хоть какой-то результат, а мимолетная фантомная встреча со мной – я знал это, я чувствовал! – никак не повлияла на Его Превосходительство. Может быть даже, он уже забыл о ней. Или вообще решил, что я ему привиделся, и теперь, успокаивая нервы, старательно, поджав губку, долепливает своими тонкими пальцами интеллигента ту самую пластилиновую конструкцию. Интересно все-таки, что это было такое…

– Кстати, я тут подумал… - Ю оттолкнулся от байка, выпрямился и засунул руки в карманы брюк, снова становясь похожим на киношного уличного хулигана. – Одним словом, бонус тебе полагается, слышь?..

– Какой еще бонус?

– Да нехилый такой!.. – Ю сплюнул сквозь зубы, явно получая удовольствие от ситуации – типа главный приз! – (я ощутил, как по спине пробежала волна покалывающих иголочек).
– В общем, Юлька твоя того… в офисе… Что смотришь? В том самом, где ты с ней встречался в последние разы, на Подоле… Эй, ты чего?.. Стой, твою мать, совсем, что ли, сдурел?!.. Во конь, блин!.. Стой, говорю!!!... Слышь, писака!!.. Не надо!..

Но я уже летел на рычащем друге по асфальту элитной трассы в сторону столицы, и его голос с привычной блатной гнусавинкой за секунду растаял далеко за спиной…

Красивый особняк за каменным забором мягко сиял в подольской ночи, подсвеченный несколькими небольшими прожекторами. Раньше здесь был офис Васи Сагайдачного, вполне приятного капиталиста, которого легко можно было встретить вечером в кинотеатре или кофейне – в джинсах и футболке, шагающего рядом с женой и без всякой охраны. 

Но уже прошлой зимой, придя сюда, я понял, что купец Вася покинул эти стены - может, не совсем по своей воле, но навсегда. Лестницу и холл украшали красивые фото Майдана – доминировали выразительные Юлины портреты на фоне знамен и вскинутых кулаков, коридоры утратили солидную бизнесовую безликость, стали живее, и даже елка в кабинете (был канун Нового года) была украшена необычно и красиво, сделанными на заказ белыми шарами с кровяными пятнышками сердец. До сих пор помню, как от этого было уютно, спокойно и радостно…

… «А ну-ка все, хватит соплей!
– оборвал я себя. – Забыл, что ли, зачем ты здесь?!»

Знакомое окно, выглядывающее из-за каменного забора, и правда светилось. Зато спало все вокруг – громады жилых домов, старых, подернутых трухой, и новых, неуместно-девятиэтажных, казались заброшенными и мертвыми. Черные глазницы окон сонно сливались с темными стенами, и за каждым из них мог находиться терпеливый, опытный, не ведающий сомнений Рамзай. Убийца с холодными глазами…

Меня неожиданно окатила волна жгучего стыда. Ведь это не кто-то, а я сам его придумал – тогда еще, в предыдущей книге - а у напечатанных слов своя, особая магия, они порождают монстров, которые, шагнув со страницы, обретают плоть, становятся реальными, как лязг передернутого затвора, и такими же безжалостно-неотвратимыми. 

Совсем как в детском стишке:

Это бяка-закаляка кусачая,

Я сама ее нарисовала,

Я ее боюсь!..

Но бояться я не смел. Да и времени не было… Я должен был не рассуждать, а действовать – как угодно, но быстро и решительно. Я должен было спасти Юлю. Вот только как?..

Решение пришло само собой. Если не знаешь, где спряталось зло, иди туда, где страшнее всего, куда идти совсем-совсем не хочется, до замирания сердца, до необъяснимого детского большеглазого ужаса…

Я сам не заметил, как этот наивный, придуманный на ходу компас привел меня к чердаку девятиэтажки. И сразу понял, что не ошибся – притаившийся за приоткрытой дверью ужас был таким же явным, как запах песка и старых досок, долетающий из щели.

Не буду врать, сам не знаю, сколько я стоял, замерев и трусливо не решаясь толкнуть эту дверь, обитую крашеной жестью. Может быть, минуту, может быть, полчаса… Но все равно толкнул ее, скрипучую, и зашагал по темноте, слыша, как предательски скрипит под кедами перемешанный со щебнем чердачный мусор…

И, совсем не удивившись, почти сразу увидел ЕГО.

«Литература все врет!» - говорил один из героев Юлиана Семенова, спивающийся в африканской командировке журналист-американец.

«Жизнь глупее и проще», - словно развивал его мысль герой другого писателя, Виктора Пелевина.

Да, литература все врет, она изобретает самовлюбленных киллеров-суперменов в сорочках от Cavalli и швейцарских часах. А жизнь действительно глупее и проще. И намного грубее – добавил бы я.

Поэтому человек с оптическим прицелом в руке, поднявший на меня ничего не выражающие глаза, был не выдуманным мной красавчиком Рамзаем. У него было очень простое незапоминающееся лицо, и одежда его была цвета ночного подольского чердака, и каждое движение было наполнено спокойной военной уверенностью. И, глядя на появившийся в его крупном кулаке пистолет с глушителем, я не помышлял о сопротивлении – это было бы слишком наивно даже для меня! – а лишь с грустью подумал о том, что именно так, буднично, в духе грубого чердачного реализма, обречены уходить из жизни глупые сказочники, книжки и сценарии которых пропитывают красотой и романтикой и жизнь, и смерть своих героев… А потом мысли стали путаться, потому что было безжалостно ясно – этот миг лишь кажется вечностью, на самом деле он остается мигом, и вот он уже заканчивается, и вот…