Чтение онлайн

На нас свалилось слишком много. Моя мать так расстроилась, что у нее случился инсульт.

Репортеры проследили за Мэри Эгнис Блейк до ее захудалой квартирки над пиццерией на Блэк-Ривер-роуд в Уотертауне. Со свойственным ей акцентом с севера штата Нью-Йорк она сказала им, что оцепенела при известии об аресте. Она сказала, что слышала, как соседи говорили о ее погибшем сыне Джеке: «Как-то даже странно после стольких лет. По Джеку никакого решения так и не было. Арт Шоукросс ни дня не провел в тюрьме за то, что он сделал с Джеком».

Она охарактеризовала убийцу как «ходячую бомбу замедленного действия» и выразила удивление тем, что его освободили. Пятидесятипятилетняя осиротевшая мать и вдова сказала, что закон не прислушался к ней во время исчезновения Джека.

– Они не слушают и сейчас. Со всей нашей системой что-то не так. У моего сына был шанс вырасти и стать кем-то. Карен Энн Хилл хотела стать кинозвездой. Но он отнял все эти надежды и мечты. Я не думаю, что он имеет право находиться на этой земле… Не думаю, что Бог даже принял бы его на небесах.

На официальной пресс-конференции высокий, подтянутый майор Сальваторе Вальво постарался подчеркнуть роль своих коллег из полиции штата в поимке убийцы. Пока операторы, пригибаясь, проходили у его ног, а репортеры строчили заметки, командир отряда «Е» сообщил собравшейся прессе: «Крупный прорыв произошел 3 января 1990 года, когда полицейский вертолет штата Нью-Йорк обнаружил тело… поблизости сотрудниками полиции штата был замечен автомобиль. Наблюдение за автомобилем координировалось с воздуха с использованием патрульных полиции штата…» Он поблагодарил за помощь полицейское управление Рочестера.

Шеф Бюро уголовных расследований, капитан Говард Аллен, воздал должное союзникам, описав полицейское управление Рочестера как «одну из лучших организаций, с которыми я когда-либо имел дело, группу классных профессионалов».

Терренс Рикард говорил последним. «Много времени и усилий было потрачено на это дело сотрудниками полиции Рочестера, которые сегодня находятся здесь, – сказал он, указывая на шестьдесят полицейских, собравшихся в отряде «Е», штаб-квартира которого находится в Канандейгуа. – Мы называем их командой победы, людей, которые потратили на это часы, дни, недели, месяцы. Они не видели Дня благодарения, они не видели Рождества, они не видели своих семей целыми днями. Но они привлекли убийцу к ответственности… – дрожащим голосом заключил глубоко верующий Рикард. – Мы здесь благодаря им и помощи полиции штата. Я знаю, пилоты и следователь, которые были в том вертолете, управляли машиной, но думаю, что ими самими управляла рука Божья».

Ленни Борриелло не был уверен в том, что Бог может быть пилотом, но он слишком устал, чтобы спорить. По возвращении домой он планировал в подражание мифическому жителю гор Катскиллс спать до тех пор, пока его борода не отрастет до колен. В последние месяцы о спокойном сне он мог только мечтать. Как было бы здорово проснуться, осознать, что убийца за решеткой, и снова упасть на кровать.

Он проработал в полиции двадцать три года. И решил проработать еще двадцать три.

По совету назначенного судом адвоката Артур Шоукросс признал себя невиновным. Он содержался в тюрьме округа Монро без права внесения залога. Прошел слух, что он намеревался прибегнуть к защите на основании невменяемости.

С первого дня своего последнего заключения серийный убийца был загадкой для надзирателей. Большую часть времени он вел себя как усталый, видавший виды тюремный ветеран, загадочный человек в комбинезоне. Но иногда его движения ускорялись, а в манерах проскальзывала резкость и угроза. Активность его возрастала с заходом солнца, он часто просыпался в два и три часа ночи, читал научную фантастику и книги о войне, в основном о Вьетнаме, раскладывал пасьянс или разгадывал кроссворды. Он жаловался на уровень шума и спал, засунув в уши мокрую туалетную бумагу. За время своего прерывистого сна он принимал странные позы, часто позу эмбриона, и царапал себе руки и ноги.

Он медленно просыпался и, казалось, не проявлял интереса к подносу с завтраком, обычно довольствуясь кофе и несколькими глотками сока, а затем снова ложился спать до десяти или одиннадцати утра. Зато на обед и ужин поглощал горы еды. Похоже, его беспокоила полнота, но поделать с этим он ничего не мог. Он то говорил о диете, то жаловался на недоступность фастфуда. Говорил, что скучает по автоматам с монетами, которые выдавали безалкогольные напитки, бутерброды, какао, конфеты, печенье и пиццу в исправительных учреждениях штата.

Иногда он пребывал почти в эйфорическом состоянии, откинувшись на спинку койки с закрытыми глазами и запрокинув голову вверх, будто прислушиваясь. Часами он сидел перед своей Библией, обычно открытой на Деяниях, не переворачивая ни страницы. С вожделением взирал на женщин-звезд в телевизионных мыльных операх и игровых шоу. Он хорошо ладил со своими сокамерниками. Переписывал стихи и утверждал, что это его собственные творения, обманывая всех, кроме немногих эрудитов, которые замечали непривычно идеальную грамматику и орфографию написанного.

Во время случайных разговоров он оживленно рассказывал о своем опыте во Вьетнаме и, казалось, получал удовольствие от историй о том, как причинял боль или убивал людей и животных. Другие заключенные слушали его, но после второго и третьего рассказа о том, как сделать глушитель для М-16 из детской соски, перерезать горло оленю или вонзить утяжеленный тройной крючок в кишки лосося, начинали его сторониться.

Статья в «Таймс-юнион» была озаглавлена: «ПРЕВРАТИТЕ ИХ В ЛАБОРАТОРНЫХ КРЫС: не требуйте смерти для серийных убийц, мы слишком мало знаем о них».

В ней ставился такой вопрос: «Кто знает, что происходит в головах у таких людей? Единственный способ выяснить это – превратить их в лабораторных крыс на долгое время, фактически навсегда».

Шоукросс предсказывал, что умрет на электрическом стуле, хотя в штате Нью-Йорк отменили смертную казнь много лет назад. Тюремные юристы недоумевали, почему человек, который провел большую часть своей взрослой жизни по ту сторону закона, так плохо знает Уголовный кодекс. Размышляя о своей неминуемой смерти на электрическом стуле, он впадал в периоды такого глубокого уныния, что едва передвигался, словно крадучись шел навстречу смерти.

Опасаясь его самоубийства, тюремные власти установили за ним особое наблюдение. Но как раз в тот момент, когда его настроение, казалось, достигло дна, он вдруг оживился, причем без видимой на то причины. Его забавляла гомосексуальность, по адресу которой он отпускал ехидные замечания, но особый восторг вызывали у него заключенные-трансвеститы.

Свою постель он заправлял по-армейски, в камере поддерживал чистоту, просыпаясь утром, умывался и причесывал свои редеющие седые волосы. Он пожаловался на тюремный шампунь для удаления перхоти и попросил другую марку. Его часто видели склонившимся над раковиной, в которой он стирал носки, шорты и футболки. Он утверждал, что ему часто выдают недостаточно чистую тюремную одежду. С тех пор как Пенни Шербино повесила на своего мужа ярлык «аккуратного урода», прошло восемнадцать лет, и по сути в нем ничего не изменилось.