Чтение онлайн

– Ты все еще не думаешь, что он сумасшедший? – в голосе Валентайна прозвучало легкое недоверие.

– Нет, – сказал Краус. – Пока еще говорить об этом слишком рано.

На пятом сеансе неделю спустя Шоукросс вновь выступил в роли мстителя джунглей.

– Однажды переводчик сказал мне, – вспоминал он с удовольствием, – что, мол, в джунглях гуляет призрак, и он устраивает настоящий ад. И я усмехнулся, мол, это я!

Краус понял, что убийца повторяет уже известную историю с незначительными вариациями. Женская грудь, которую он поджарил и съел, теперь превратилась в бедро. Его методы ведения войны были другими, а описания времени и места отличались от более ранних версий. Он рассказал о том, как вставил пожарный шланг во влагалище вьетнамской проститутки, и ей оторвало голову, что невозможно с точки зрения анатомии. За этой историей последовала другая, столь же неправдоподобная – о шпионке Вьетконга, которую привязали к двум деревьям и разрубили посередине мачете. Умирая, она плевала в своих мучителей.

«Когда он говорит, – записал доктор в блокноте, – создается впечатление, что весь его рассказ – это мешанина лжи, искажений, провалов в памяти и намеренного нежелания говорить об определенных событиях».

В воспоминаниях о Вьетнаме всегда присутствовал фантастический элемент, но теперь они начинали звучать как обычный старомодный бред. «Верит ли он сам в эту чушь?» – спрашивал себя доктор. Существует феномен, известный как ретроспективная фальсификация, при котором человек пересматривает свой жизненный опыт и приходит к вере в новую версию. В данном случае это казалось возможным, но маловероятным. Психиатр снова спросил себя: «Возможно ли, что с мозгом этого человека что-то всерьез не в порядке?»

По мере продолжения допроса возможность защиты подсудимого на основе психиатрического диагноза исчезала. С убийцей явно было что-то не так, но очевидно, он отдавал себе отчет в том, что делает. Его спросили, сколько времени требовалось, чтобы задушить жертву, и он ответил, что ему всегда требовалось пять минут.

– Почему пять минут? – спросил Краус.

– Потому что люди могут задерживать дыхание на четыре минуты.

Такие мыслительные процессы эффективно исключали защиту по причине невменяемости – в соответствии с законодательством штата Нью-Йорк.

Рон Валентайн неохотно согласился с последней оценкой. Опытный государственный защитник обладал развитым чувством справедливости, но предпочитал выигрывать дела, опираясь на факты, а не на тактику.

– Ты уверен, что у него нет посттравматического стресса? – не сдавался он. Со времен войны во Вьетнаме посттравматическое стрессовое расстройство стало популярным средством защиты в уголовных процессах.

– Рон, – ответил психиатр, – у него нет ни единого симптома ПТСР.

В шестом интервью две недели спустя Шоукросс откровенно рассказал о своей сверхактивной сексуальной жизни. Если он говорил правду, то получалось, что почти за три года отчаянных попыток эякулировать ему сопутствовал успех в одном-единственном случае – во время анального сношения с проституткой за палаточным городком.

– Не знаю, в чем причина, но я действительно испытал оргазм. И я дал ей двадцать пять долларов, а потом пошел и купил ей продуктов.

Это был типичный ответ в рамках его сбивчивой логики.

Ближе к концу двухчасового сеанса Краус снова спросил о его дурном характере.

– Послушайте, – с необычной настойчивостью заговорил Шоукросс. – Вот вы смотрите сейчас на меня, да? Это я. Со мной легко поладить, я легко завожу друзей, я счастлив. Если что-то выведет меня из себя, я разозлюсь.

Вопрос: Очень быстро?

Ответ: Мгновенно.

Вопрос: Не постепенно?

Ответ: Вы еще не разговаривали с моей женой? Она могла бы рассказать. Мгновенное безумие! Это ведь мелочи, верно? Я даже не пытался сдержаться. Иногда приходил домой такой злой, что хватал какой-нибудь цветочный горшок и разбивал об пол, а потом успокаивался. Подмети – и будто бы ничего не было.

Вопрос: Это часто случалось?

Ответ: Да. Я не хотел избивать Роуз… Когда я злился… из-за чего я злился? Чушь собачья! Роуз приходила домой и жаловалась на свою работу.

Психиатр не смог удержаться от наводящего вопроса:

– Это случалось в те ночи, когда вы убивали проститутку?

– Да, в те самые, – тихо сказал Шоукросс.

Еще одно ошеломляющее признание. Приступы ярости начинались не с того, что проститутка потянулась к его бумажнику, пригрозила разоблачением или вывела из себя какой-то другой мелочью, как он утверждал раз за разом. Они начались с иррационального гнева на женщину, имевшую важное значение в его жизни, точно так же, как более ранние приступы ярости случались после ссор с матерью или с бывшими женами.

Краус отметил, что убийца никогда не упоминал о каких-либо подобных перепалках с мужчинами. Он почти не вспоминал о своем отце и брате и за двадцать лет не предпринял ни одной попытки повидаться с собственным сыном. Всю его жизнь определяли женщины. Кто, кроме Шоукросса, мог бы описать год военной службы, говоря почти исключительно о женщинах – шпионках, воровках, малолетних шлюхах, «полковых женах»? И кто мог бы с любовью рассказать в деталях, как эти злобные существа получали по заслугам с использованием пожарных шлангов, мачете, противопехотных мин «Клеймор» и других жестоких приспособлений? Оказывается, Шоукросс всю жизнь слишком остро реагировал на женщин.

Но объясняло ли это простое наблюдение его повторяющиеся приступы ярости, связанные с убийствами? Неужели его мать и другие женщины так сильно раздражали его, что самое безобидное замечание вызывало взрыв ярости?

«Такое бывает только в кино, – сказал себе психиатр. – Только в дешевых романах». Он лечил пациентов с гораздо более мучительными историями, мужчин, которых запирали в чуланах, избивали кнутом, подвергали пыткам, сексуальному насилию от колыбели до психиатрической больницы, и ни один из них не стал серийным убийцей. Чего-то важного все еще не хватало в этиологии Шоукросса.

Вернувшись домой после этого шестого интервью, Краус позвонил в Уотертаун. Ему потребовалось десять минут, чтобы успокоить Бетти Шоукросс, но затем она почти час рассказывала о своем беспокойном сыне. После недолгой истерики она проявила готовность к сотрудничеству, хотя и заняла позицию защиты своей семьи. Она признала, что маленький Арти занимался мелким воровством и доставлял проблемы, но он также был любящим ребенком в любящем доме.

– Мы любили его тогда, любим и сейчас, – настаивала мать со слезами в голосе. – Он тоже это знает. То, что он говорит сейчас обо мне, Джинни и нашей семье, – ложь. Хотела бы я знать, зачем ему это надо.

Она отвергла большую часть свидетельств эксцентричного поведения старшего сына в детстве и подтвердила собственную оценку, сводившуюся к тому, что Арт был вполне дисциплинированным мальчиком.

– С моим сыном обращались хорошо, – заявила она с ярко характерным новоанглийским акцентом. – Он никогда не подвергался насилию.

Краус закончил разговор с ощущением, что услышал сущую правду, плюс-минус оттенок отрицания и гордости.

Он позвонил Рону Валентайну.