Чтение онлайн

Потом нас перегрузили на десантную баржу и доставили в Саутгемптон. На корабле не было даже где присесть — мы лежали вплотную друг к другу на полу. Для отправления естественных надобностей была отведена 200-литровая бочка. Это если по-малому, ну а если по-большому, приходилось взбираться по подвесному трапу и оправляться с кормы прямо в воду. Рыбам на корм. Бочка вскоре переполнилась, а корабль покачивался на волнах… в общем, нетрудно догадаться о последствиях. Смердело так, что дышать было нельзя. Мы были безмерно рады, когда наш транспорт пришвартовался в Саутгемптоне, и нас выпустили.

Далее путь лежал в Лондон, но туда нас перевозили уже по железной дороге. В транзитном лагере в Гайдпарке нас встретил английский офицер. Со стеком под мышкой он приказал нам выстроиться в три шеренги. Затем было приказано раздеться догола, все вещи сложить в мешок и написать фамилию. Солдатские книжки, другие документы и ценные вещи разрешили взять в руку. После этого был допрос. В чем мать родила мы переходили от одного стола к другому, личные данные, отпечатки пальцев, занесение всех данных в картотечные карточки. Солдатские книжки мы сразу же сдали. После регистрации и краткого допроса нам вернули наши мешки с одеждой. Они еще дымились — их прожарили в дезинфекционной камере. Мы получили почтовую карточку, которой могли известить своих родных и близких о том, что мы в британском плену. После этого покормили. Карточка эта все же дошла до родителей, а пару дней спустя из полка пришло извещение о том, что я, дескать, пропал без вести. Таким образом, британцы избавили их от мук неизвестности по поводу того, жив я или погиб.

Снова поездом нас отправили дальше. На этот раз на север, в Шотландию, в Глазго. У меня создалось впечатление, что вся Англия представляет собой некий огромный парк — повсюду зелень, ухоженные деревья и кусты, площадки для гольфа, одним словом, мирная беззаботная жизнь. Мы видели из окон вагона, как люди идут по своим делам, на работу. Никакого ощущения войны, ни развалин, ни авианалетов.

В Глазго в большом лагере нас разместили в бараках из гофрированного железа. Там уже были койки, столы и стулья, но было холодно и неуютно. Каждое утро нас поднимали, выстраивали, перед нами постоянно расхаживали офицеры со стеками под мышкой, они нас пересчитывали, после этого следовал завтрак.

Так прошло несколько дней. Потом было приказано собирать пожитки. Снова погрузка в поезд. Нам объявили, что теперь наш путь лежит в Америку. Сначала Ливерпуль, потом совершенно невероятных размеров океанский корабль. «Мавритания», водоизмещением 42 тысячи тонн. На пирсе было полно народу, на корабль садились люди всех рас и национальностей. Портальные краны подавали на борт груз — пропитание, багаж. В общем, снова картинка мирной жизни. Будто в круиз собрались.

Это происходило 28 сентября 1944 года. В тот день «Мавритания» вышла из ливерпульского порта. Нас, 200 человек военнопленных, сразу же изолировали от остальных — отпускников, раненых, других пассажиров нижней палубы. Нам было отведено довольно большое помещение в трюме, и нас весьма бдительно охраняли. В ходе девятидневной поездки нам разрешалось 2 часа в день побыть на верхней палубе. Вдохнуть свежего воздуха. Атлантический океан был, как зеркало, полный штиль, ни подводных лодок, ни самолетов не было видно.

Однажды мы, как обычно, находились на верхней палубе, и тут ко мне подошел какой-то немецкий подполковник и передал, что меня хочет видеть английский капитан, который тоже сражался в Африке. Разговор с ним затянулся на все оставшееся время прогулки на верхней палубе. Выяснилось, что 21 июля 1942 года он тоже находился в районе кряжа Рувейзат. Оказывается, это именно я подбил тогда его танк, в результате он лишился ноги, был отправлен на родину и уже больше не воевал, а служил в полиции. Место и время совпадали, случайности быть не могло. Это был самый настоящий разговор по душам — оба понимали, что мы солдаты, сражавшиеся за свою родину. Мы говорили о войне, об Африке, об ужасах пустыни, но и о боевом духе солдат, британских и немецких. Мы сошлись во мнении, что и та, и другая сторона вели себя достойно, во всяком случае, уважительно, и неважно, кем ты был — победителем или побежденным в этой войне.

Говорили мы на смеси языков — он немного понимал и говорил по-немецки, ну а я — по-английски. Когда время прогулки истекло, и мы должны были отправляться вниз, этот капитан подал мне руку и сказал: «Эх, дружище, жаль, что мы с тобой из разных стран». Он дал мне свой адрес, но адрес потом куда-то затерялся, и я больше об этом человеке не слышал.

В момент прибытия в Нью-Йорк мы сидели внизу и не видели ни острова Эллис, ни статую Свободы, ни небоскребов. После того, как все пассажиры сошли на берег, разрешили и нам, разумеется, под конвоем, после чего повели в другую сторону. Нас встретили несколько человек американцев с какими-то непонятными предметами, напоминавшими насосы. Пока мы проходили, они окурили нас белым дымом. Оказывается, это была дезинсекция. С пирса нас подвели к железнодорожным путям, на которых стояли пассажирские вагоны. Надо сказать, охрана вела себя с нами хоть и равнодушно, но вполне корректно.

И вот началась поездка, запомнившаяся мне на всю жизнь. Трое суток нас везли через все Соединенные Штаты до самого Литтл-Рока в Техасе. Нас поразили огромные расстояния между городами, необозримые поля — до самого горизонта. Мы видели огромные заводы со столь же огромными прилегавшими к ним стоянками для машин. Это и была та самая кузница американского оружия. Здесь в три смены без бомбежек и за неплохие деньги спокойно производили оружие и боеприпасы к нему, самолеты, танки и все, что требовалось для войны в Европе. И при таких количествах выпускаемых вооружений уже не играло роли, что один-два транспорта пойдут ко дну и не довезут груз до берегов Европы — вооружений хватало с избытком.

Вагон был мягкий. В туалет нас сопровождал часовой. Горячей пищи не было, но и сухой паек был дай бог. На остановках вы глазели на людей на платформах, бросалось в глаза, как хорошо они одеты и еще многообразие расовых типов. Окна открывать не разрешалось. А на нас, похоже, вообще никто не обращал внимания. Разве что иногда улыбнутся или кивнут.

Пунктом назначения был лагерь Альва в Оклахоме. С онемевшими от долгого сиденья ногами мы выгрузились из вагона почти у самого лагеря. Лагерь располагался на огромном поле, участок был огражден колючей проволокой с вышками, где дежурили пулеметчики. Весь лагерь был поделен на так называемые «cages» — участки. Рядовой состав, унтер-офицерский и офицерский содержались раздельно. На каждом таком участке или секторе имелся административный барак, хозяйственно-бытовой и 10 жилых бараков на 4 кубрика, в каждом из кубриков размещалось до 8 человек. Нас разделили по званиям и развели по соответствующим «cages». Отныне они становились для нас домом родным.

Заключенные лагеря были все до единого те, кто в 1942 году принимал участие в Африканском походе. Стоя вдоль забора, они хором приветствовали нас. Мы, еще не успевшие позабыть кошмар Нормандии, восприняли это без навязываемого ими юмора. И все же было приятно оказаться среди своих. К тому же они и знать не могли о пережитом нами, поскольку торчали в плену аж с 1943 года.

Лагерь Альва считался особым, поэтому охранялся весьма строго. Согласно Женевской конвенции рядовой состав мог отправляться на работы под надзором своих же офицеров. Офицеры физическим трудом не занимались. Американцы неукоснительно придерживались пунктов соглашения. Но все солдаты и унтер-офицеры в этом лагере работать отказались. Офицеров разделили на группы по национальности и отношению к национал-социализму и разбросали по другим лагерям.

Среди нас, офицеров, царил дух товарищества и сплоченность. Однажды еще до нашего прибытия часовой на одной из вышек задремал, наши офицеры забрались на вышку и стащили у него автомат. Потребовались долгие переговоры и несколько блоков сигарет, чтобы наши вернули оружие. В бараке имелось все, что облегчило бы побег из этого лагеря. Но, с другой стороны, куда бежать? Далеко бы нам уйти все равно не дали бы.

Раз в неделю нам давали возможность покинуть территорию лагеря и посидеть пару часов на неогражденной территории. За это время лагерь осматривали, а по прибытии нас тщательно пересчитывали и обыскивали каждого. На каждого в лагере имелась карточка с указанием фамилии и имени, фотографией, а также с отпечатками пальцев. Американские солдаты сидели в весьма непринужденных позах — ноги на стол. Если входил старший по званию, ему отдавали честь, прикладывая руку к голой голове, но поза не менялась, и ноги со стола не убирались. У нас в голове не укладывалось, как так можно приветствовать офицера или сержанта.