Чтение онлайн

Вера сидела в креслах на террасе, накинув на плечи турецкую кашемировую шаль, несмотря на то что день разгорался теплый, даже жаркий. Печорин содрогнулся от произошедшей с ней перемены: щеки ее впали, нос заострился, белокурые волосы, когда-то пышные и блестящие, выцвели и потускнели. На щеках ее горел лихорадочный румянец, а руки, которые она протянула ему навстречу, были холодны, как лед. Огромные серые глаза удивительного пепельного оттенка, смотрели на гостя с нежностью и мольбой. Печорин опустился на колено перед креслом и поцеловал поочередно руки княгини, на одну из которых был надет гранатовый браслет с медальоном. «Я так ждала тебя, Жорж! – прошептала Вера. – Я вчера была у нашего грота и вспоминала наши свидания в грозу, твои объятия и поцелуи. Теперь нам не надо прятаться в гроте, теперь никто нам не будет мешать. Муж мой в отъезде, да что мне муж, – презрительно скривила она губы. – Я жила с ним для сына, но мой бедный Николенька скончался прошлой весной, так что теперь мне нет дела до мужа. Любившая тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин. Нет, не то я сказала – не любившая, а любящая тебя, – только тебя и всегда тебя», – казалось, что Вера задыхается от переполняющего ее чувства. Печорин был не готов к таким стремительным и страстным признаниям, он присел на край стоящего рядом кресла и взял Веру за руку, еще раз подивившись хрупкости и невесомости ее кисти. «Знаешь ли ты, – продолжала княгиня, – что тетушка в завещании отказала мне свою Подмосковную – место, где началась наша любовь, где мы были так счастливы, пока ты не определился в полк. Помнишь, как ты заехал к нам в деревню перед вступлением полка в польскую кампанию, и я с поклялась тебе, что никогда не буду принадлежать другому, а ты обещал вернуться ко мне. Мы оба не сдержали своих обетов, но теперь, теперь мы можем вернуться в нашу Подмосковную и начать все сначала. Я чувствую, как горный воздух и горячие источники возвращают мне силы, я скоро буду совсем здорова!» Вера начала подниматься с кресел и пошатнулась. Печорин вскочил со своего места и заключил ее в объятья, с ужасом ощущая под своими руками каждую косточку ее птичьего тельца. Между тем Вера, как многие чахоточные больные, испытывала эйфорический угар: она прильнула к губам Печорина со всей силой болезненного желания.

Стук открываемой калитки и шаги в палисаднике спасли Григория Александровича от продолжения этой тягостной для него сцены. Держа в объятьях исхудавшее тело своей прежней возлюбленной, он испытывал только бесконечную жалость, отчасти нежность, но никак не желание, и не знал, как выйти из положения, не нанеся обиды. Поздоровавшись с взошедшим на террасу доктором Вернером, Печорин поспешил откланяться, не желая мешать визиту врача. В ответ на умоляющий взгляд Веры он пообещал в ближайшее время снова нанести визит и сопроводить ее на прогулку к колодцу или гроту.

Печорин поймал себя на том, что удаляется от дома княгини почти бегом, как нашкодивший мальчишка или незадачливый любовник, застигнутый мужем врасплох. И дело было не в болезни Веры, не только в болезни. Он, который еще недавно не упускал возможности любой ценой одержать любовную победу, он, который смеялся над любым проявлением сентиментальности не только в мужчине, но даже и в женщине, он задыхался сейчас от нежности, вины и бессилия. Многое бы он отдал, чтоб сделать эту женщину счастливой, но не в его силах было вернуть ей молодость, здоровье и надежду.

Из открытых окон Ресторации раздавались громкие мужские голоса. Печорин вошел в буфетную и увидел большую компанию офицеров. Легкораненые и выздоравливающие пили за упокой души своего товарища, кирасира Мстиславова и обсуждали события последних дней. Поручик с рукой на перевязи с жаром отстаивал версию, что в окрестностях Пятигорска промышляет разбойничья шайка. В доказательство он приводил рассказ, что неделю назад на Георгиевском тракте подверглась нападению татары, возвращавшиеся на кочевку с базара, куда водили продавать скот. Их ограбили, отобрали лошадей, деньги, одного татарина застрелили, а двое других успели убежать.

–– Ну нет, это шайка грабителей, она нападают там, где можно найти поживу, а что было взять с нашего кирасира или несчастных девиц? – возразил ему высокий корнет. Тут другое, тут наверняка абреки или хеджреты балуют, у них и кинжалы всегда наилучшие и рыщут они по горам в одиночку, как волки.

–– Ну а зачем этим абрекам девиц-то резать? – возразил поручик.

–– Так может, это они из мести, – вступил в разговор усатый штабс-капитан. У нас в крепостях офицеры балуют иногда: сговорят какого-нибудь юнца из мирного аула и тот за деньги или за оружие хорошее притащит свою соседку офицеру в наложницы. Тот ею наиграется да бросит, а горянка тихо и зачахнет. Ну вот какой-нибудь родственник такой бедняжки и пустился мстить – в ответ за гибель своей девицы наших девиц резать. Ну или есть такие, которым надо хоть одного гяура убить, чтобы отомстить за смерть дорогого ему человека и тем очистить свою совесть перед умершим. Кровь за кровь. Несколько лет назад возле поста Осторожный что было: казачьи семьи, возвращались с ярмарки, заночевали в степи под охраной кордона и вдруг ранней ночью раздался ружейный выстрел. Это черкес так в своих мягких чувяках подкрался, что ни малейший шелест злодея не выдал. И пуля его, пущенная на ветер, попала в обоз и ранила ребенка, убаюканного на коленях матери.

–– А вот еще было странное происшествие лет десять тому, у Бекешевской станицы, – вступил в разговор сидевший тут же инвалид из комендантской команды. – На поезд генеральши Корсаковой, которая в своем дормезе сюда, к Пятигорским минеральным водам, направлялась, сделано было нападение. Повар и камердинер генеральши, ехавшие впереди в особом экипаже, были убиты; кучер, лошади и дорожные сундуки – все исчезло бесследно. А генеральшу конвоировала целая сотня казаков, но замечательно, что ни в этой сотне, скакавшей за дормезом, ни на соседних постах – нигде не слыхали выстрелов; пикеты спокойно оставались на местах, точно на большой дороге и не происходило ничего особенного. Даже о самом происшествии узнали только тогда, когда передние казаки наткнулись на два трупа, брошенные поперек дороги. Тотчас дали знать в Бекешевскую станицу; оттуда выехала новая сотня, но и она никого и ничего не открыла.

Видно было, что инвалид рассказывает эту историю далеко не первый раз и каждый раз наслаждается предсказуемо недоуменной реакцией слушателей.

–– Господа, – выступил вперед черноглазый кавалеристский ротмистр с шапкой живописных кудрей на голове, – я предлагаю образовать из тех наших, кто на ногах и способен ездить верхом, отряд охотников в помощь казакам-караульным и, во-первых, ездить дозором в поисках разбойника или разбойников, а, во-вторых, сопровождать штатских и девиц, отправляющихся на прогулки по окрестностям.

–– Да кто ж сейчас по окрестностям будет прогуливаться? Сейчас одно семейство за другим из города прочь съезжает, – засомневался штабс-капитан.

–– Ну уедут только самые пугливые, а остальные, если тревога уляжется, снова примутся за пикники.

Офицеры начали обсуждать, как лучше устроить дело. Печорин просил его тоже иметь в виду, но только не завтра, так как он ожидает приезда сестры и должен посвятить предстоящий день ее встрече и обустройству.

Глава шестая. Варенька.

Печорин еще накануне подыскал для сестры удобную квартиру. Варвара Печорина была девицей уже не юной – ей шел двадцать второй год. После смерти матери она жила с дальней родственницей – троюродной теткой по отцу, по мнению Печорина, скучнейшей особою. Но Варенька в отношении к людям была полной противоположностью брату: она всех пыталась любить и понимать, в каждом, даже самом неприятном человеке умела сыскать достоинства. Уже в детстве, ребенком, Варенька жалела всякую божью тварь и тащила в дом хромую кошку или грача с поломанным крылом, хлопотала над ними и выхаживала. Жоржа Печорина, который был на семь лет старше сестры, это ее свойство скорее не умиляло, а бесило. Сам он с юности приучал себя к светской холодности и оттачивал искусство злой иронии. Он любил порассуждать о том, что зло порождает зло и первое страдание дает понятие об удовольствии мучить другого: идея зла не может войти в голову человека без того, чтобы он не захотел приложить ее к действительности, ибо идеи – создания органические, их рождение дает им форму, и эта форма есть действие. Юная, шестнадцатилетняя Варенька, слушая эти тирады, весело смеялась и уверяла брата, что он совсем не таков и что когда-нибудь ему надоест рядиться в гарольдов плащ и изображать из себя вампира.

Брат и сестра Печорины после смерти матушки сделались владельцами трех тысяч душ в Саратовской, Воронежской и Калужской губернии. Варвара Александровна вдобавок к доброму сердцу обладала недурной наружностью и получила блестящее для девицы воспитание – всего этого было более чем достаточно, чтобы рассчитывать на прекрасную партию и высокое положение в свете. Но Варенька ко всеобщему удивлению большую часть времени проводила в своем черноземном в поместье, где читала, ухаживала за больной теткой и даже входила в тонкости ведения хозяйства. На зиму она переезжала в столицу, но на балах и в большом свете появлялась нечасто, заслужив репутацию весьма странной особы. С братом Варя состояла в постоянной переписке, но виделись они последний раз три года назад на похоронах матери. Она вызвалась сопровождать тетушку на воды во многом потому, что надеялась свидеться здесь с Григорием Александровичем. Варенька единственная из всех называла Печорина не Жоржем, а на английский манер Грегом, заявляя, что именоваться Жоржем ему совсем не идет, да и вообще он ведь не Георгий, а Григорий, то есть, по-французски тогда Грегуар, что и вообще звучит пресмешно.

Встретив дорожную бричку сестры у заставы, Печорин проводил ее с тетушкой в нанятые им покои. Серафима Михайловна прилегла отдохнуть с дороги, и пока слуги разбирали и раскладывали вещи, брат с сестрой отправились прогуляться по бульвару до ресторации и там позавтракать.

Варенька в светлом платье и соломенной шляпке с бантом выглядела совсем юной – казалось, три минувшие года не оставили на ней ни малейшего следа. Печорин нахваливал ей местную природу («Горы, Варя, смотри какие горы! А воздух! – Чист, как поцелуй ребенка!») и иронически описывал водяное общество.