Чтение онлайн

Сам Кристиан был спокоен. Он, который иногда так заразительно смеялся, даже не улыбнулся.

— Что, неужели весь мир сошел с ума? — наконец мрачно пробормотала София. — Катерина прилашает к себе в постель сатану, а ты... любишь Теодора. Любовь к мужчине — страшный грех. Таких, как ты, сжигают дотла, а прах рассеивают во все четыре стороны.

Кристиан пожал плечами и тихо присвистнул, обращаясь к псу. Отвратительная псина, несколько раз обернувшись вокруг своей оси, тяжело опустилась на пол возле его ног. На его голом животе виднелись черные бородавки.

— Ни на каком другом человеке не видно так явно, что ум не означает мудрость, — сказал он с сожалением, даже с грустью. — Вы умны, София, но вам не хватает мудрости. Вы много знаете о книгах, но ничего не смыслите в людях. Я никогда не испытывал к Теодору плотской страсти. Женщины любят меня, а я люблю их. Я люблю забывать обо всем, гладя их белые бедра и мягкие груди. Но моя душа тянется к Теодору. Поэтому я буду всюду сопровождать его и отправлюсь с ним в Италию.

Насмешка застряла у Софии в горле. Они оба молчали, она больше не смеялась. Она вспомнила тот день, когда Кристиан не отрываясь смотрел на Катерину, вернее, она полагала, что на нее. На самом деле нежный взгляд относился к Теодору, который шагал рядом с ней. А когда они затем стали спорить из-за того, что Кристиан хотел сказать «ей» правду, а Теодор отговаривал его, то речь шла не о том, что Кристиан собирается признаться в любви Катерине. Он лишь пытался уговорить Теодора рассказать ей, Софии, о том, что происходит в университете.

— Но... — начала она.

Кристиан подошел к ней, при этом взялся за свой сверкающий амулет, который, как всегда, висел у него на шее, и открыл его, чтобы она смогла увидеть его содержимое.

Когда-то он, смеясь, заявил, что носит в нем корм для своей крысы. София убедилась в этом, когда амулет упал и она увидела, как из него высыпалось что-то белое. Теперь же оказалось, что внутри были не хлебные крошки и не зерна, а тщательно очищенные... человеческие зубы.

— Да, — подтвердил он. — Вы не знаете людей, София. И поэтому я с удовольствием объясню вам, объясню вам себя. Вы не ошиблись: это зубы, и их вырвали у моего отца.

В темном коридоре она почти не видела его лица. Его мягкий голос казался ей чужим.

— Мне еще не исполнилось пятнадцати, — рассказывал он. — Тогда бушевала не только война Англии с Францией, но и страшный голод. Мой отец был владельцем замечательного замка и феодалом трех деревень в округе. Он был добрым человеком, который не мог смотреть на зло и страдания, которых вокруг было не счесть. Он перестал брать с крестьян оброк, чтобы им было чем питаться, но потом приехали рыцари короля и потребовали налог, необходимый для того, чтобы вести войну. Мой отец отказался платить, и наказание было страшным. Ему выкололи глаза, отрезали язык, а потом вырвали все зубы, один за другим. Моя мать собрала их, а несколько лет спустя, умирая, передала их мне и потребовала, чтобы я учился на юриста и попытался восстановить в мире порядок и справедливость. Не только ради отца, но и ради сестер. Мужчины короля надругались над ними, а затем убили, насадив на копья. Я должен был смотреть на это. И не мог ничего сделать.

Он говорил так равнодушно, будто эти ужасные события не имели к нему никакого отношения, будто он рассказывал сказку, которую подслушал случайно. В его голосе не было сожаления, но и не было насмешки. Улыбка шута, которая часто кривила его губы, исчезла с его лица.

— Это ужасно, — пробормотала София.

Сочувствие и печаль были ей незнакомы, в отличие от напускного равнодушия. Под ним Кристиан оказался голым, и ей было стыдно смотреть на него.

— Но какое отношение это имеет к Теодору? — поспешно перевела она разговор в другое русло.

Кристиан едва заметно улыбнулся. Улыбка относилась не к Теодору, а к ее стараниям сохранить трезвость ума и выдержку, несмотря на его слова, несмотря на рычащего пса, на вонючий, заполненный дымом коридор, в котором они по-прежнему стояли.

— Я никогда не показываю, что именно мучит меня, — заявил он. — В отличие от Теодора. Он — избалованный сынишка из хорошей семьи, который в своей жизни ни разу не видел смерть. И тем не менее он всегда был угрюмым и озабоченным, потому что он и уважал вас, и проклинал. О, какими ничтожными казались мне его заботы! Он жаловался на судьбу, будто имел на это право. И знаете, вначале я смеялся над ним. Когда я стал посещать его лекции, а потом присутствовать на доверительных беседах, я часто думал, какой же он жалкий болван! И все же я заметил, что в его присутствии мне становится веселее, наверное, потому, что иначе было невозможно. Его глаза всегда были наполнены болью, выражение лица всегда было озабоченное, и я думал: если я под его влиянием поддамся отчаянию, мне уже никогда не выбраться из него. Я должен быть сильным, должен любить жизнь именно потому, что он ее презирает. Он будто висит на виселице или торчит в долговой яме: будто предупреждает, что не нужно следовать по его пути.

В раскрытом амулете лежали пожелтевшие зубы. Кристиан смотрел на нее задумчиво и с некоторым изумлением.

София раскрыла рот и попыталась рассмеяться. Ей это не удалось. Звук, который вырвался из ее груди, напоминал тявканье плоскомордой собачонки, которая снова приняла перед Кристианом угрожающую позу.

— И поэтому ты хочешь поехать с ним в Италию и стать монахом? — спросила она. — Как ты тогда можешь говорить, что любишь его, если просто используешь?

Кристиан наклонился и почесал за ухом собаки. Недовольное рычание тотчас же прекратилось.

— Без него я буду чувствовать себя одиноко и безутешно и всю жизнь буду только тем и заниматься, что пытаться избавиться от ужаса моей юности, — сказал Кристиан и закрыл амулет. — Я вижу, как он сердится на вас. Как сомневается в своей жизни. Не думаю, что он изменится, став монахом. Он может избавиться от всего, что у него есть, но только не от своего уныния. Оно всегда присутствует в нем, независимо от того, случается с ним горе или нет. Знайте: иногда я презираю его за его слабость. Иногда меня охватывает ярость, когда я смотрю на его бледное, безмолвное страдание. Но он нужен мне. Наверное, это любовь, если я все время впадаю в меланхолию, когда его нет рядом.

Он выпрямился, вопросительно взглянул на нее, по-прежнему ранимый, по-прежнему обнаженный. Мысль, что, кроме Кристиана, Теодора никто не удержит, стала для Софией ударом. Она не могла этого предвидеть. Она вскрикнула и, сжав кулаки, двинулась на Кристиана. Он не стал уклоняться от удара, но крепко и уверенно схватил ее, как однажды, не боясь ее тела, так же решительно, как когда привязывал непослушных животных. Потому что, независимо от того, каким раскусанными были их лапы, какой паршивой шерсть и какими гнойными глаза, все они жили простой, понятной жизнью в отличие от сложных, вечно сомневающихся людей.

— Тише, — сказал он. — Шшш... Отпустите Теодора, София! Вы не можете держать его. Дайте ему волю!

Она барабанила кулаками по его груди.

— Но он нужен мне! Я дала ему образование для того, чтобы он жил для меня, учился для меня и стал великим. Что я без него?

— София! Вы ведь намного сильнее его! Это чепуха, он вам вовсе не нужен! Отпустите его!

Он говорил внушительно, но в то же время вкрадчиво и сочувственно.

Она всхлипнула.

— Не знаю, — призналась она. — Я уже не знаю, что мне делать.

Софии никак не удавалось ничего придумать. Наступил вечер, и она нервно ходила взад-вперед по своей комнате, даже не в силах пожалеть о том, что уже очень давно у нее не выдавалось свободного времени, которое она могла бы посвятить наукам.

В доме царила мертвая тишина. Слуги, которые еще при Бертране убирались в доме, подстригали кусты в саду и готовили еду, хотя и жили в доме, но сидели по своим комнатам. Они боялись Изидору, слушались Катерину, но знали, что хозяйка их никогда не упрекнет, если вещи не будут постираны как следует или в углах накопится пыль. Софию не беспокоило то, что когда-то роскошный городской дом стал похож на темную, холодную тюрьму и что никому не приходило в голову разжечь в камине огонь или с помощью свечей и ламп создать хотя бы минимальный уют.