Чтение онлайн

— Я и не подозревала тебя всерьез, я только хотела... — начала настоятельница.

— Не надо! Я знаю, что ты мне не веришь, Роэзия. Ты никому не веришь. И ты ни с кем не хочешь иметь дело, иначе зачем ты сбежала в монастырь, когда могла бы управлять графством на севере и не выходя больше замуж?

Роэзия резко вскинула руки, презирая собеседницу уже только за то, что она упорно обращалась к ней по имени, вместо того чтобы произносить принятое «почтенная мать».

— Тебе ведь ничего не известно о здешней жизни и обычаях. Без мужа я бы пропала, а класть себе в постель четвертого мужчину я не хотела. Да и зачем мне это, ведь здесь я счастлива!

— Конечно,— ответила Грета с легкой насмешкой. — Так говорит твой разум, холодный расчет. Ты смотришь на мир трезво, а когда происходит нечто непозволительное, потому что мир на самом деле безумен, ты прячешься — или в пустых снах, или в скучном монастыре.

— Что дает тебе право судить о моей жизни?

— Ах, какое мне дело до твоей жизни, Роэзия?— грубо ответила Грета и начала медленно, но решительно прохаживаться взад-вперед. Мать настоятельница следила за ней недоверчивым взглядом.

— Нет,— ответила Грета вместо нее на свой собственный вопрос. — Мне нет никакого дела до твоей жизни. Единственное, что удивляло меня,— так это твое стремление видеть в Софии союзницу. Ты всем говоришь о том, что она единственная, кто похож на тебя... Зная и тебя и ее, я могу сказать только одно: она не была похожа на тебя. София была совсем другой, не такой, какой ты ее себе представляешь.

Роэзия рассмеялась, показывая, что не воспринимает слова собеседницы всерьез.

Но Грета спокойно продолжала:

— Да, это так. Я расскажу тебе о ней кое-что такое, чего ты никогда не хотела замечать.

Николас де Витри, один из их соседей и владелец мастерской письменных принадлежностей, в которой всегда можно было приобрести хороший пергамент и чернила, обнаружил магистра Жана-Альберта и теперь поддерживал ему раненую голову.

— Боже мой! — стонал он и попытался сделать так, чтобы кровь не текла ему на пальцы. — Гонец скакал так быстро, будто за ним гнался сам дьявол. У него были символы короля, я могу поклясться, он спешил к нему... Не могу понять, как можно по таким оживленным улицам скакать во весь опор, даже если новость столь срочная...

— А как магистр Жан-Альберт угодил под лошадь? — спросила София.

Она была первой, к кому вернулся дар речи, после того как все сбежались к месту происшествия. Теодор стоял бледный, Изидора мрачно смотрела своим единственным глазом, и даже Бертран, которого ничто не могло заставить выйти на улицу, покинул ради такого случая свою таинственную комнату. Он почти с отвращением смотрел на раненого.

— Все произошло так быстро, что я даже не могу описать это! — рассказывал Николас де Витри дрожащим голосом. — Возможно, магистр Жан-Альберт плохо посмотрел по сторонам. Лошадь задела его, он упал, ударился головой о камень, а потом лошадь еще ударила его копытом... Мне тяжело такое говорить, но ему уж точно ничего не поможет. Его не спасти, зовите священника!

Кровь, сочившаяся из раны, покрыла почти все лицо магистра и стекала в раскрытый рот, а потом выливалась из него. Николас де Витри с отвращением убрал голову раненого со своих колен и положил ее на каменную мостовую, и при виде этого Софии тоже захотелось отвернуться и предоставить несчастного его участи.

— Пожалуйста! — Теодор в отчаянии обратился к ней. — Пожалуйста! Вы так мудры, вы должны помочь ему!

София не без гордости приняла такое признание, хотя оно и исходило из уст ребенка. Однако Бертран, которому и в голову не могло прийти, что его сын, которого он едва знает, имеет в виду женщину, которая для него еще более чужая, решил, что он обращается к нему.

Он поспешно перекрестился.

— Его нужно спрыснуть святой водой, — предложил он с отвращением. — И причастить. Также было бы неплохо прочитать пролог Евангелия от Иоанна, потому что одно только упоминание имени Господа нашего может исцелить человека.

Даже Изидора, не имевшая ничего против магии, скорчила мрачную гримасу, услышав столь бесполезный совет. Николас де Витри огорченно покачал головой.

— Если это...

— Ха! — нетерпеливо воскликнула София. — Что вы стоите как истуканы? Принесите носилки и позовите сильных мужчин!

Она поймала на себе изумленный взгляд Бертрана.

— Да! — решительно подтвердила София, уверенная в том, что, по крайней мере, Теодор восхищается ею. — Несчастного нужно перенести в дом и положить на стол, чтобы я могла осмотреть его рану! Тогда станет ясно, сможем ли мы ему помочь...

Целую неделю она не была уверена, удастся ли ей спасти магистра Жана-Альберта.

Она решилась на операцию, о которой читала и которая была настолько же рискованной, насколько неизученной. Все ученые, античные и арабские, считали голову самой ранимой и чувствительной частью человеческого тела. Поэтому было сложно спасти того, кто получил такую рану, особенно если были раздроблены кости.

К счастью, Софии не было никакого дела до этого пациента и ее руки не дрожали, когда она строго следовала написанному в книге, пользуясь даром запоминать каждое слово.

Сначала она осторожно очистила окровавленное лицо раненого, потом обрезала ему волосы. Она взяла нож, который перед этим долго лежал в кипятке, и немного увеличила разрез. Как следовало из рукописей, кость, находящаяся под кожей головы и защищающая мозг, была очень твердой. Ей без труда удалось засунуть в рану повязку из мягкого, прополощенного в белом вине холста, и она впитала в себя кровь и гной, который в течение последующих нескольких дней постоянно образовывался заново. После этого ей осталось только привязать голову Жана-Альберта к деревянному изголовью, чтобы он не мог пошевелиться. Спустя два дня, когда из раны перестал сочиться гной, София промыла ее водой, в которой перед этим сварила тысячелистник и бузину, и зашила ее, крепко сжав пальцами края, захватывая сначала нижний, а потом верхний слой кожи.

Она снова воспользовалась холстом, чтобы перевязать рану, а перед этим окунула его в жидкий белок пяти сырых яиц.

— Я сделала все, что могла, — сказала София и устало опустилась рядом с кроватью больного. Все эти дни Теодор не отходил от нее ни на шаг. Побледнев, он молча наблюдал за каждым ее движением. То же самое делала и Изидора, хотя на лице ее было написано не уважение, а недоверие, будто она считала, что София скорее навредит больному, чем поможет ему.

Бертран появился в комнате больного лишь тогда, когда спустя семь дней тот открыл глаза и посмотрел вокруг, явно не понимая, где находится, и не помня, что произошло. В то время как Жан-Альберт оставался спокойным, Бертран повел себя громко и раздраженно.