Чтение онлайн

Мило беседуя о российском бюрократизме, они втроем двинулись к веранде. Одного Ося не мог понять: кому могут понадобиться бумаги о вскрытии, когда уже справлено свидетельство о смерти и захоронении, какому-такому бюрократу-нотариусу? Потом Иосиф догадался: Гоша абсолютно не осведомлен о дальнейших хлопотах по оформлению наследства. Никто не ожидал споров насчет Варвариного имущества, и даже делить ничего не предполагалось: все чохом переходило к Вавочкиному вдовцу, Павлу Петровичу. "А Георгий думает, что заключение патологоанатома понадобиться для подтверждения этого, как его там? А, вступления в право наследования!", — заключил Ося.

Вскоре мужчинам пришлось включиться в активную помощь дамам: на веранде и на кухне уже вовсю шла работа по устройству завтрака на еще влажном столе, освеженном грозой. Промытый дождем мир ожил и весь светился. Старая комнатная икебана — и та смотрелась не такой засушенной и пыльной, как во время жары. Все расселись в принесенные кресла и принялись за еду. Бутерброды и кофе исчезали с небывалой быстротой, Зоя то и дело бегала наполнять кофейник. Послышались рассказы о разгуле стихий в Мачихино в какие-то давно прошедшие времена: о том, как молния ударила в старую березу и расщепила ее до самого корня, как "в конце прошлого — в смысле двадцатого — века" ураган валил лес, а молодые деревья скручивал, словно пряди женских волос, как однажды на Моче случилось половодье, речка разлилась и безжалостно снесла два сарая и одну, кхм, будочку для естественных потребностей. Алексис выдал историю про торнадо в Америке, важно присоветовав всем прятаться под мостом, если их настигнет торнадо. "Будто ты бывал в Америке!", — хором подумали все, кроме, может быть, Ларисы, которая зачарованно смотрела на зануду-древодела.

После завтрака они порознь отправились искать заключение о вскрытии. Оно могло оказаться у Зинаиды — Зина договаривалась о "выездных" похоронах в Мачихино, наверняка ей пришлось предъявлять документы. А Даня решил поговорить со своими — кузиной и двоюродной теткой, главными подозреваемыми.

Начать решил с Зои. Найти Варварину младшенькую было нетрудно: она почти безвылазно пребывала на кухне, готовя завтраки, обеды и ужины на всю орду гостей и родственников. Зое, судя по всему, нравилось хозяйничать и отдавать распоряжения, больше похожие на военные приказы. Варварина жесткость все отчетливее проступала сквозь хрупкие черты блеклой тихони. Зойка, проснулась от своей летаргии, но лишь для того, чтобы стать подобием своей мучительницы. Правда, у нее имелось недюжинное чувство юмора. Когда-то оно глубоко пустило корни в спрятанном Зоином темпераменте. Но после Варвариной смерти "ледяной панцирь" сошел, и младшенькая поражала всех знакомых новым "имиджем". Все издавна привыкли к лунатической, неприметной девочке, а не к сегодняшней особе с твердым характером и наповал разящим сарказмом.

Войдя на кухню, Даня залюбовался ловкими, почти танцевальными движениями кузины: она порхала между столом и мойкой, распевая жаворонком. Наткнувшись на Данилу, Зоя искренне обрадовалась:

— Что, напугала я вчера твоего друга ненаглядного? Ох, как он драпал отсюда, шустрей нашкодившей Адельки. Извини, не удержалась. Он очень смешной.

— Да? А он чуть не помер от твоих шуток! Это что, истребление поголовья рыжих и конопатых? Каких ужасов ты ему наговорила?

— Да так, изложила небольшую статейку по психопатологии. Ты ведь знаешь: я их мно-ого читала. Теперь можно и поделиться информацией. Вот и рассказала, что вспомнилось: подростковая агрессия, конфликт поколений, тяга к суициду и насилию. Я просто пошутила.

— Ага! Мы еще от вашего с Зинкой бенефиса на поминках не отошли, — буркнул Даня.

— Ну, а если мне не хочется изображать вселенскую скорбь и пускать слезу — ни на похоронах, ни после? Я ведь Сарой Бернар никогда себя не воображала, не то, что моя сестрица неподражаемая. Это она у нас тонкая натура, я-то намного примитивнее. Мне жаль, что мама умерла в собственный день рождения, только… — Зоя пожала плечами и рассеянно переставила невскипевший чайник с конфорки на подставку, — Зачем же комедию ломать: глаза там, полные слез, голос прерывается, детские воспоминания в розовом цвете, цветочки, леденцы? Признаюсь, я совсем по маме не скучаю. Вообще, вовремя ее того… Ты, наверно, уже слышал про Максимыча от друга своего, да? Она совершенно меня вымотала. Когда сватанье началось, я даже решила: уйду из дома. Но все откладывала, все выясняла что-то с матерью, истерики закатывала — без толку, как понимаешь.

— Неужели это она всерьез полагала: тебя можно вот так в свадебное платьице упаковать, белой ленточкой перевязать и сдать этому максимофилу "в вечное пользование"? — Данила обалдело помотал головой, представив себе эту картину.

— Ну, маман свои намерения не скрывала: Максимычу, говорит, нужна молодая, свеженькая, послушная женка. Желательно без избытка сексуальной энергии, и чтоб воспитана была в духе патриархата-домостроя. Я, по ее мнению, идеально подхожу. Мамуля аж картину маслом нарисовала: "Неравный брак Зойки с Максиком". Стерпится-слюбится, приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Он чертовски непривлекателен, я чертовски необщительна — чего время зря терять?

— Тебя мать вообще очень доставала?

— Да уж как могла. Но уж теперь-то я свободна. И никто не станет мне больше рассказывать, что старших надо уважать.

— А чего же Варваре в плане уважения недоставало? — изумился Даня, — Тетю, по-моему, все уважали… из последних ресурсов организма.

Зойка улыбнулась, но как-то кисло:

— Ей очень нравилось, как в купеческих семьях полагалось: дети родителей — только по отчеству и на "вы". Про почтение к моей бабушке припоминала. Вот например… сказала как-то бабуля мамочке насчет пеленок, Лариской подписанных: не так ты их стираешь, дочка! Мать почему-то не кинулась в ту же секунду перестирывать, а позволила себе улыбнуться. Так бабка окунула ее рылом в тазик с грязной водой — из-под тех самых пеленок — да чувствительно там и подержала. Уважай, дескать, сволочь, а то утоплю! — Зоя усмехнулась, помешивая в кастрюле варево, издававшее аппетитный запах.

— Сильна как смерть материнская любовь! — неловко пошутил Данила и сам смутился от неудачной остроты.

Но Зоя не обратила внимания. Казалось, она полностью погружена в стряпню и свои воспоминания о пережитом недавно потрясении. Даня не стал разрушать атмосферы откровенности, он замолчал и приготовился слушать все и обо всех. Данила уже понял, что расспросы вызовут только новую, не слишком гуманную, мистификацию и еще сильнее разозлят его двоюродную сестрицу. Надо было вести себя тихо-тихо — и очень деликатно. Зоя повернулась к нему, лицо у нее было грустное и проникновенное — хоть сейчас в объектив.

— Знаешь, Зинаида тут пришла ночью ко мне в комнату, и мы с ней говорили, говорили до утра. Она мне все рассказала, как мать из нее тянула деньги, заставляла пристраивать опусы своего альфонса: Алексис, слышь, рубит, а ты отвози. Я хотела вернуть ей хоть часть, а Зина сказала, что не надо и что вполне довольно, если я и впредь позволю ей приезжать в Мачихино…

— М-да. Извини, будь Варвара моей матерью, я бы, похоже, сам ее убил… и съел, — не удержался Даня от замечания, на которое Зоя, впрочем, не отреагировала. Она продолжала:

— Говорят, первые двадцать лет дети злятся на родителей, потом двадцать лет ссорятся с ними, а оставшиеся двадцать — действуют их методами. Мать — копия бабки. А бабушка росла в такой среде… вроде пьес Островского. Ей тоже можно посочувствовать. Ладно, не мешай, — Зоя очнулась от внезапного приступа сентиментальности, — у меня еще куча дел. Сходи лучше в магазин. Или лучше возьми машину и съезди, надо купить… купить много чего. Список я тебе дам, там мешок картошки, муки возьмешь и овощей…

Сопровождаемый строгим голосом кузины, Данила вышел из кухни с двойственным чувством. "Да нет, Оська неправ", — размышлял он, — "Нормальная девица… практически нормальная. Непреодолимая тяга к убийству тут и не ночевала. Родичи могут безумно раздражать, и Оське это известно! А может, он сам мечтал того… папаню с маманей. Вот и привиделся ему маниакальный психоз. Думает, он как Карл Маркс — мечтал-мечтал, а Зоенька раз — и воплотила. Как Владимир Ильич — вместе с продвинутой интеллигенцией и отвязным пролетариатом. Ох, родня, родня… Мы, молодые, хоть со временем, да возвращаем долги… детства нашего голоштанного… А вот старшие моральный ущерб, нанесенный своей воркотней, никогда нам не вернут! И уж если кто загорелся компенсацию получить — тот отыгрывается на собственных отпрысках. Преемственность поколений называется!" И Даня всей душой ощутил, как ему повезло в плане семейного взаимопонимания.