Чтение онлайн

Я считаю тревожным сигналом те исследования, в которых сообщается о так называемых положительных эффектах сексуального отыгрывания в терапии, особенно если заявляются относительно высокие процентные величины. Такие данные напоминают мне попытки представить инцест как очень благоприятный для развития. Важно относиться к таким исследованиям критически. Основаны ли данные на оценках терапевтов или на действительных собственных высказываниях пострадавших? Кто и как проводил эти исследования? Уместно оценить влияние фактора времени. Вполне возможно, что женщина, которую опрашивают, пока она еще застряла в инцестуозных отношениях с аналитиком и еще не способна оценить отсроченные последствия этой спутанности. Нужна значительная дистанция, чтобы оценить ситуацию должным образом. Более того, мы знаем по работе с жертвами инцеста, что в течение многих лет после эксплуатации женщины могут не воспринимать ее как насилие, не допускают этого понимания, так как оно может быть слишком разрушительным. Часто отцы-терапевты находятся под охраной, даже когда уже все желания, мечты и надежды оказались великой иллюзией и развенчаны. Женщина сама задается этим вопросом:

«Почему я так берегу того, кто так мучил меня, пренебрегал моими чувствами, вытирал об меня ноги? Потому что помню о хороших моментах? Меня заставило молчать то тепло, которое он давал мне, которое я находила в его глазах и касаниях? Неужто я так благодарю его за то, что чувствовала себя женщиной под его ласками? Неужели я не покончила с тем, чтобы осознанно причинять боль и вред тому, кто мне нравится?».

Искаженное представление о последствиях злоупотребления властью в терапии может возникать и оттого, что женщины чувствуют, что сами виноваты в том, что отношения стали сексуальными. «Я хотела его. Я сделала все, чтобы его заполучить», — такое утверждение я слышала не раз. Однако я хочу еще раз подчеркнуть, что в конце концов именно терапевт несет ответственность за сексуальные нарушения границ независимо от того, как ведет себя клиентка.

Эти две группы преступников имеют много общего. В литературе по сексуальному насилию мы снова и снова читаем, что в семьях, в которых происходит инцест, очень часто искажены паттерны взаимодействия, что ведет к смене ролей. Отец «должен» обратиться к своей дочери за компенсацией всего того, чего ему не хватает, вследствие его большого эмоционального дефицита и патриархальной социализации. Таким образом, дочь становится матерью своему отцу. Ее задача заключается в том, чтобы лучше, чем любой другой человек, понимать своего одинокого и непонятого отца, позаботиться о нем, угадать его потребности и как можно скорее восполнить дефицит любви. В той же роли мы можем обнаружить терапевта, который в ходе терапии постепенно соскальзывает в ситуацию, которая также означает смену ролей. Все больше и больше он начинает первоначально в качестве иллюстрации, а затем из-за своей потребности разгрузить себя говорить о собственных конфликтах. Теперь больше говорит терапевт, а не клиентка. Она становится внимательным слушателем, таким образом, приобретая все большее значение для терапевта, и становится единственной, кто действительно его понимает. После первоначального ужаса, что ее терапевт — идеализированный и недостижимый человек — вдруг обретает человеческие аспекты и сообщает многое о себе, у клиентки исчезает ее депрессивное настроение. Теперь она ощущает новый смысл жизни, ведь она так нужна!

На этом этапе процесса терапевт еще может сослаться на то, что он ведет себя так открыто и искренне в рамках традиций гуманистической психологии. Возможно, его также успокоит, если он прочитает, что все, что происходит в терапии, выражает отношения и не является переносом. Самораскрытие служит, в его понимании, большей целостности отношений. Клиентка заметно изменилась в положительную сторону, что убеждает терапевта в правильности своих действий. В своем новом статусе понимающей слушательницы она чувствует себя более ценной и сильной; ее собственные проблемы отошли на второй план. Почти незаметно оба скользят ко все большей интимности. Близость между ними настолько ощутима, что граница между душевным родством и физическим выражением их взаимного доверия кажутся такими искусственными!

Я надеюсь, что из этой зарисовки стало ясно, как сильно терапевты рискуют накопить большой нарциссический дефицит. При сексуальных эксцессах в терапии речь часто идет не столько о сексуальности и еще меньше о любви и терапии, сколько о непреодолимой тоске и поиске самоутверждения, о нехватке интернализованного опыта принятия или о смаковании власти в зависимых отношениях. Эти терапевты потеряли подлинный контакт со своими клиентками; они вышли за рамки терапевтического контракта и нарушили все те обязательства, которые первоначально взяли на себя.

Меня всегда ужасали коллеги, которые сообщали, что работают больше десяти часов в день. Как они могут быть при этом живыми в анализе? Социальная некомпетентность и нарушенность контактов в сочетании с фрустрированными потребностями в зависимости часто встречаются среди терапевтов и инцестуозных отцов. Если терапия становится заменой всей остальной жизни, если клиентки являются единственными людьми, с которыми есть отношения, то риск злоупотреблений возрастает. Если больше нет частной жизни, которая дает достаточно удовлетворения и равновесия, то человек использует своих анализандов, чтобы позаимствовать ощущение жизни у них. Мне также кажется сомнительным, когда в своем рабочем безумии человек впадает в грандиозную фантазию, что он — великий целитель.

Насколько трудно в ходе исследований сделать типологию инцестуозных отцов, настолько же трудно описать типичного эксплуатирующего терапевта. Здесь я кратко напомню различные попытки охарактеризовать отцов, склонных к инцесту, и перечислю некоторые ключевые слова: нарциссический дефицит, опыт покинутости в их собственном детстве, фрустрированная потребность в зависимости, нехватка мужской идентичности, слабое Эго, дефекты эмпатии, слабый контроль импульсов, низкая толерантность к фрустрации, социальная некомпетентность, паранойяльная установка на ревность, нехватка самокритичности, вины и раскаяния, мощные защиты, такие как отрицание, рационализация, обвинение.

Изучение личности терапевтов, которых обвиняют в сексуальном насилии, все еще находится в зачаточном состоянии. Тем не менее, исходя из известных случаев, можно обнаружить большое сходство между двумя типами преступников. Не говоря уже о более тяжелых личностных расстройствах терапевтов (которые, на мой взгляд, явно проявляются в тех случаях, когда ситуации сексуального насилия произошли с несколькими пациентками и снова повторяются в ходе профессиональной карьеры и/или принимают крайне садистские формы), многое указывает на расстройства нарциссической сферы у терапевтов. Для обеих групп преступников важную роль играет аспект повторения. Судя по всему, терапевты проделывают с пациентками то, что было сделано с ними самими в детстве. Будучи однажды изнасилованными, они становятся насильниками. Из предыдущих глав этой книги мы уже знаем такую особенность детской травмы, как ее повторение в жизни вновь и вновь. А. Миллер пишет: «То, что человек пережил как несправедливость, унижение, надругательство и насилие, не исчезает без последствий вопреки распространенному мнению» [168] .

При психоаналитических интерпретациях обнаруживается сильная ненависть преступника к матери, которая бессознательно проживается при сексуальном контакте с пациенткой, это как бы запоздалый акт мести, в котором терапевт, наконец, побеждает мать.

Примечательно, что используются одни и те же защитные механизмы — характерные проекции и приписывание вины.

По многочисленным данным американских судебных процессов по компенсации ущерба от ненадлежащего исполнения психотерапевтами профессиональных обязанностей, совершенно ясно, что миф о женщине-соблазнительнице ни в коем случае не забыт и используется преступниками как отличный и приветствуемый способ защиты своей невиновности. Так же и в немногих процессах против инцестуозных преступников девочки описаны как возбуждающие лолиты, рано созревшему искусству обольщения которых не смогли бы противостоять даже самые порядочные отцы. И сегодня в судебных документах снова и снова возникают показания психиатров и психотерапевтов, что речь идет лишь об одной-единственной ошибке, хотя клиентка эротизировала всю терапию и провоцировала, соблазняя.

К рационализациям, служащим для оправдания насильственных действий сексуального характера, относится, в первую очередь, утверждение, что мы имеем дело с «любовью». В исследовании, проведенном Гартреллом и Герман, сообщается, что 65 % терапевтов считают любовь главным мотивом. 92 % из этих терапевтов полагают, что пациентка любила его [169] . В самоотчетах женщин, переставших молчать, сообщается, что отец нашептывал им, что все это делается из любви, и поэтому это нечто совершенно особенное, что он делит только с ней, потому что он любит только ее. Так же терапевты рационализируют то, что они перешли всякие границы, когда их привлекают за это к ответственности — охотно взывают к истинной любви, к глубинному родству душ, которые возникли в терапии. Любовь сама по себе должна служить объяснением сексуальной эксплуатации. Влияние Афродиты в терапевтическом сеттинге должно мистифицировать и делать простительным то, что произошло. Однако именно отсутствие любви приводит к такому ранящему и разрушительному способу обращения с собственной властью.

Я хотела бы процитировать пример из практики, который приводит Хирш [170] :

«…терапевт утверждал, что пациентка является первой и единственной, от кого он полностью зависел, и речь идет о глубокой любви. Он часто просил о свиданиях в кафе или ресторанах, где говорил о своих душевных заботах. Частые сексуальные контакты происходили в его кабинете, и за эти встречи он не прекращал брать с нее согласованный гонорар, ведь секс был для нее так же хорош. Терапевт был женат и имел детей; о более далеко идущих отношениях с пациенткой он не задумывался. В этом случае все же не стоит недооценивать участие пациентки, хотя ей не столько был приятен коитальный контакт, сколько нравилось видеть его слабым в ходе их длительных бесед. Его депрессивная зависимость, из-за которой он так часто просил дать ему возможность увидеться с ней, давала ей ощущение власти над ним».