Чтение онлайн

Латинский язык не выдерживает самой идеи убийства. "Он умерщвлен" - как это звучит по-латыни? Interfectus est, interemptus est - тут подразумевается простое лишение жизни; отсюда в средневековой христианской латыни возникла необходимость изобрести новое слово, возвыситься до которого вялость классических представлений была не в состоянии.

Murdratus est - возглашает более возвышенный язык - готических веков. Между тем иудейская школа убийства сохраняла в действии секреты мастерства, постепенно передавая их в ведение западного мира. Иудейская школа оставалась поистине на высоте призвания - даже в эпоху средневековья, что доказывается делом Хью из Линкольна, заслужившим одобрение со стороны самого Чосера в связи с другим выступлением той же школы, который в своих "Кентерберийских рассказах" вкладывает историю об этом в уста госпожи настоятельницы.

Вновь ненадолго обращаясь к классической античности, должен признать, что Катилина[31], Клавдий[32] и еще кое-кто из этой компании могли бы стать первоклассными виртуозами; достойно также всяческого сожаления, что из-за педантства Цицерона Рим лишился единственного шанса снискать заслуги в данной области. Более подходящего объекта для убийства, чем он сам, на свете просто не отыскать. О Близнецы! Какой вопль испустил бы он с перепугу, обнаружив Цетега у себя под кроватью. Послушать его было бы истинным развлечением - и я, джентльмены, ничуть не сомневаюсь, что он предпочел бы utile (полезность) сокрытия в клозете (или даже в клоаке) honestum (добродетели) непосредственного столкновения с бестрепетным художником.

Обратимся теперь к сумрачным временам средневековья (блюдя точность, мы разумеем здесь par excellence[*по преимуществу (фр.)] десятый век как наиболее темный - и два примыкающих к нему столетия до и после; следственно, самая глухая полночь длилась с 888 года по 1111-й): данная эпоха естественным образом должна была благоприятствовать искусству убивать столь же, сколь она благоприятствовала церковной архитектуре, витражному мастерству и так далее; соответственно, к концу данного периода явился великий представитель нашего искусства (я имею в виду Человека с Горы). Он был подлинным светочем - и мне нет нужды напоминать, что сам термин "ассасины"[33] восходит к нему. Он был столь страстным любителем, что однажды. когда на его собственную жизнь покусился приближенный, выказанный последним талант привел его в полный восторг и, даже несмотря на провал художника-исполнителя, он на месте был произведен в герцоги, с дарованием последующего имущественного права по женской линии и назначением пенсии на три пожизненных срока. Убийства по политическим мотивам - область нашего искусства, требующая особого внимания; не исключено, что я посвящу ей отдельную лекцию. Замечу в скобках об одной странности: данная разновидность процветает спорадически, бурными вспышками. Стоит заронить искру - вспыхивает пожар. Наша эпоха также дала превосходные примеры: возьмем хотя бы выпад Беллингема[34] против премьер-министра Персиваля, случай с герцогом Беррийским[35] в парижской Опере, происшествие с маршалом Бессьером в Авиньоне[36]; а приблизительно два с половиной столетия тому назад заблистало воистину великолепное созвездие убийств названного разряда. Нетрудно догадаться, что речь идет о семи несравненных свершениях об убийстве Вильгельма I Оранского[37] и трех французских Генрихов, а именно: герцога Гиза[38], неравнодушного к королевскому трону Франции; Генриха III[39], последнего из занимавших этот трон представителей династии Валуа; и наконец, Генриха IV[40], его шурина, взошедшего вслед за ним на престол, основоположника династии Бурбонов; восемнадцать лет спустя список пополнился пятым именем - именем нашего соотечественника, герцога Букингемского[41] (прекрасно описанного в письмах, опубликованных сэром Генри Эллисом[42] из Британского музея), далее добавился король Густав Адольф[43], а седьмым стал Валленштейн[44]. Что за дивная плеяда убийств! Наше восхищение только возрастет оттого, что эта блистательная череда артистических шедевров, включающая трех величеств, трех высочеств и одно превосходительство, уместилась в самом непродолжительном отрезке времени - с 1588 по 1635 год. Убийство шведского короля ставится, между прочим, под сомнение многими авторами - Хартом в том числе, однако все они заблуждаются. Король был убит и я считаю это убийство, редкое по совершенству исполнения, единственным в своем роде: его лишили жизни в полдень, на поле битвы; здесь проявилась оригинальность стиля, какой мне не приходилось встречать ни в одном известном мне произведении искусства. Задумать тайное убийство по личным мотивам и сделать его скромной вставкой в обширной раме многолюдного побоища - право же, этот прием равносилен утонченному замыслу Гамлета разыграть трагедию внутри трагедии[45]. Несомненно, все вышеперечисленные душегубства должны быть с немалой пользой изучены хорошо осведомленным ценителем. Все они представляют собой образцы, примеры для подражания, о которых можно сказать: "Noctuma versate manu, versate diuma"[*"Листайте днем и ночью" (лат.)[46]] (в особенности noctuma).

Убийства особ королевской крови и государственных деятелей большого недоумения не вызывают: от их смерти нередко зависят важные общественные перемены; занимаемое ими высокое положение уже само по себе привлекает взор художника, охваченного жаждой сценического эффекта. Существует, однако, и с первых десятилетии семнадцатого века получает все большее распространение еще одна разновидность убийств, вызывающая у меня неподдельное изумление: я имею в виду убийство философов. Неоспоримым фактом, джентльмены, является то, что всякий философ, стяжавший известность за последние двести лет, был либо убит, либо чудом избежал гибели; таким образом, если на человека, называющего себя философом, ни разу не совершалось покушения, будьте уверены, что он пуст как орех; философию Локка[47] очевиднее всего опровергает (если только требуется какое-либо опровержение) то обстоятельство, что на протяжении семидесяти двух лет никто не снизошел до того, чтобы перерезать ему глотку. Поскольку истории с философами не слишком известны, хотя в целом они весьма содержательны и хорошо скомпонованы, я позволю себе экскурс в данную область преимущественно с целью продемонстрировать собственную эрудицию.

Первым великим философом семнадцатого столетия (если исключить Бэкона и Галилея) был Декарт[48]; говоря о тех, кто был на волосок от гибели и чудом избежал насильственной смерти, нельзя не вспомнить и о нем. Дело, согласно описанию, приведенному Байе в его книге "Жизнь Декарта" (т. I, с. 102-103), обстояло следующим образом. В 1621 году (в возрасте двадцати шести лет) Декарт, как обычно, путешествовал (он был непоседлив как гиена) - и, достигнув Эльбы[49] либо близ Глюкштадта[50], либо возле Гамбурга, отплыл в Восточную Фрисландию. Что ему понадобилось в Восточной Фрисландии[51] - одному Богу известно; возможно, он и сам над этим задумался, ибо, добравшись до Эмдена[52], решил немедленно отправиться в Западную Фрисландию: не желая задерживаться, он нанял барку с несколькими матросами. В открытом море его ждало приятное открытие: выяснилось, что он отдал себя добровольно во власть разбойников. Команда, по словам Байе, состояла из отпетых негодяев - "des scelerats": не любителей, каковыми являемся мы с вами, джентльмены, но профессионалов, первейшим побуждением которых было поскорее перерезать лично ему глотку. История эта доставляет столько удовольствия, что я переведу рассказ французского биографа полностью:

"Господина Декарта сопровождал только один слуга, с которым он беседовал по-французски. Матросы приняли Декарта за иностранца и, посчитав его не дворянином, а торговцем, заключили, что он при деньгах. Задуманный план действий не сулил ничего хорошего кошельку путешественника. Разница, однако, между морскими разбойниками и разбойниками лесными заключается в том, что последние могут без опаски сохранить жизнь своим жертвам, тогда как первые не отважатся высадить пассажира на берег, не подвергая себя риску быть разоблаченными. Провожатые Декарта приняли все меры к тому, чтобы предотвратить подобную неприятность. Они не преминули подметить, что приехал он издалека, знакомых в здешних краях у него наверняка нет и никто не возьмет на себя труд пуститься в расспросы в том случае, если путник не доберется до места назначения (quand il viendroit a manquer). Представьте, джентльмены, как эти фрисландские молодчики судачат о философе, словно это бочонок рома, предназначенный для какого-то судового маклера. Нрав у него, толковали они, тихий и скромный - и, судя по мягкости и вежливости в обращении с ними же самими, они заключили, что перед ними всего лишь зеленый юнец, без кола и двора, расправиться с которым не составит труда. Негодяи без стеснения обсуждали затеянное в присутствии самого Декарта, думая, что он не понимает никакого другого языка, кроме того, на каком беседовал со слугой; в конце концов, они твердо вознамерились убить его и бросить труп в море, а добычу разделить поровну".

Простите, джентльмены, мою веселость: право, я не в силах удержаться от смеха, вспоминая об этой истории. Две подробности кажутся мне особенно забавными: во-первых, панический ужас, или "перепуг" (как выражаются воспитанники Итона), охвативший Декарта, когда он услышал о готовящемся спектакле, который должен был завершиться его смертью, похоронами - и дележкой унаследованного имущества. Еще потешней кажется допущение, что если бы эти фрисландские гончие настигли добычу, то у нас не было бы никакой картезианской философии; каким же образом мы бы без нее обходились, если вспомнить о грудах посвященных ей томов, - предоставляю заключить любому почтенному хранителю старых книг.

Однако продолжим: невзирая на страшный перепуг, Декарт выказал готовность к борьбе, чем и поверг разбойных антикартезианцев в благоговейный трепет. "Обнаружив, - продолжает господин Байе, - что дело нешуточное, господин Декарт мигом вскочил на ноги и самым резким тоном, явившимся для этих трусов полной неожиданностью, обратился к ним на их языке и пригрозил пустить в ход шпагу, буде те осмелятся нанести ему оскорбление". Поистине, джентльмены, для столь ничтожных проходимцев было бы совершенно незаслуженной честью оказаться нанизанными на картезианскую рапиру подобно жаворонкам; и потому я рад, что господин Декарт не обездолил виселицу исполнением своей угрозы, тем более что он вряд ли сумел бы доставить судно в гавань после сведения счетов с командой: вероятно, плавание его по Зюйдер-Зее[53] длилось бы до бесконечности, и моряки по ошибке принимали бы судно за "Летучего голландца"[54], направляющегося в родной порт. "Проявленное Декартом мужество, - замечает биограф, - произвело на бандитов поистине волшебное действие. Ошеломленные неожиданностью, они впали в полную растерянность - и, забыв о своем численном перевесе, благополучно высадили путешественника там, где он пожелал".

Вы, джентльмены, вероятно, могли бы предположить, что, подражая Цезарю[55], обратившемуся к бедному паромщику со словами: "Caesarem vehis et fortunas ejus"[*"Ты везешь Цезаря и его удачу" (лат.)], Декарту следовало бы только воскликнуть: "Прочь, собаки, вам не перерезать мне глотку, ибо вы везете Декарта и его философию!" - и ему бы уже ничто не угрожало. Один из германских императоров придерживался сходного мнения. В ответ на усердные мольбы укрыться от канонады он сказал: "Фи, приятель, слышал ли ты когда-нибудь об императоре, которого сразило бы пушечное ядро?" [*К указанному доводу прибегали, по крайней мере один раз, крайне неудачно: несколько столетий тому назад французский дофин, которого предостерегли от опасности заражения оспой, задал тот же вопрос: "Кто-нибудь слышал о дофине, умершем от оспы?" Верно: о подобном случае никто и слыхом не слыхивал. И тем не менее упомянутый дофин скончался именно от этой болезни. (Примеч. автора.)] Насчет императора утверждать не берусь, но для уничтожения философа потребовалось гораздо меньшее: второй величайший из европейских философов, безусловно, пал от руки убийцы. Этим философом был Спиноза.

Согласно распространенному убеждению, мне хорошо известному, Спиноза умер в своей постели. Возможно, это и так - и тем не менее его умертвили: в доказательство сошлюсь на книгу, изданную в Брюсселе в 1731 году, под заглавием "Жизнь Спинозы", господином Жаном Колерю, с многочисленными добавлениями из рукописной биографии, написанной одним из друзей философа. Спиноза скончался 21 февраля 1677 года: ему едва исполнилось сорок четыре года. Смерть в таком возрасте сама по себе подозрительна, и автор указывает, что в рукописи содержится подтверждение вывода, "gue sa mort n'a pas ete tout-a-fait naturelle"[*"что смерть его была не совсем естественной" (фр.)]. Живя в сыром климате, да еще в такой моряцкой стране, как Голландия, Спиноза мог бы, конечно, злоупотреблять грогом, а в особенности пуншем[*"Июня 1, 1675.
– Выпили три чаши пунша (напиток весьма для меня непривычный)", записал преподобный мистер Генрих Теонг в своем "Дневнике", опубликованном Ч. Найтом. В примечании к этому отрывку делается ссылка на книгу Фрайера "Путешествие в Вест-Индию" (1672), где упоминается "расслабляющий напиток под названием "пунш"" (что означает на языке хиндустани "пять"), из пяти ингредиентов. Приготовленный таким образом, именуется у медиков "квинта"; если составных частей только четыре - "кварта". Безусловно, именно это евангельское обозначение вызвало интерес к данному напитку у преподобного мистера Теонга. (Примеч. автора.)] - незадолго перед тем изобретенным. Вне сомнения, это было вполне возможно, однако этого не было. Месье Жан называет его "extreme me ment sobre en son boire et en son manger"[*"чрезвычайно умеренным в еде и питье" (фр.)]. Ходили, правда, темные слухи о том, что Спиноза употреблял якобы сок мандрагоры[56] (с. 140) и опиум (с. 144), однако в счете от его аптекаря эти снадобья не значатся. При столь очевидной воздержанности как же он мог умереть естественной смертью в сорок четыре года? Послушаем рассказ биографа: "В воскресенье утром, 21 февраля, до начала церковной службы, Спиноза, спустившись вниз, беседовал с хозяином и хозяйкой дома". Как видим, в эту пору - около десяти утра - Спиноза был жив и вполне здоров. Однако, согласно биографу, он "вызвал из Амстердама врача, которого я бы предпочел обозначить инициалами Л. М.". Этот самый Л. М. предписал домовладельцам купить "старого петуха" и тотчас его сварить, с тем чтобы около полудня Спиноза откушал бульон, что - по возвращении из церкви хозяина с супругой - он и сделал, а также съел с аппетитом кусок старой курятины.

"После обеда Л. М. остался наедине со Спинозой, поскольку хозяева вновь отправились в церковь; явившись же домой, они, к величайшему своему изумлению, узнали о том, что Спиноза около трех часов дня скончался в присутствии Л. М., который тем же вечером отбыл в Амстердам, не уделив покойному ни малейшего внимания" - и, по-видимому, столь же равнодушно оставив свой скромный счет неоплаченным. "Он с явной готовностью сложил с себя свои обязанности, так как, завладев дукатами, горстью серебра и ножом с серебряной рукояткой, поспешил скрыться с добычей". Ясно, джентльмены, что перед нами убийство; очевиден и способ, каким оно было совершено. Убил Спинозу Л. М.
– и убил из-за денег. Бедняга философ, тщедушный и изнуренный болезнью, был беспомощен: следов крови не оказалось. Л. М., скорее всего, опрокинул пациента на постель и задушил его с помощью подушки: несчастный и без того еле дышал после своего инфернального обеда. С трудом пережевав "старого петуха" (достигшего, полагаю, столетнего возраста), в состоянии ли был обессиленный инвалид одолеть доктора в рукопашной схватке? Но кто такой этот Л. М.? Уж наверняка не Линдли Маррей[57], которого я встречал в Йорке в 1825 году; к тому же я вовсе не считаю его способным на подобный поступок - во всяком случае, по отношению к собрату филологу: как вам известно, джентльмены, Спиноза - автор весьма почтенной грамматики древнееврейского языка.