Чтение онлайн

Вечер выдался на редкость темным, однако в этом убогом квартале Лондона, в любую погоду и при любом освещении, все лавки по субботам бывали открыты, по крайней мере, до самой полуночи, а иные и до половины первого. Суровых педантических предписаний иудеев относительно точных пределов праздничного дня здесь не существовало. В худшем случае воскресенье длилось с часа ночи до восьми часов утра следующего дня, охватывая тридцать один час кряду. Срок, безусловно, достаточно долгий. Марр, как раз тем субботним вечером, был не прочь его и сократить, лишь бы поскорее покинуть прилавок, где он трудился уже шестнадцать часов. Место в жизни он занимал скромное - торговал чулочными изделиями в принадлежащем ему магазинчике, устройство которого, включая стоимость товара, обошлось владельцу приблизительно в 180 фунтов. Как всякого негоцианта, его преследовали тревоги и опасения. Торговлю Марр открыл недавно, но уже успел залезть в долги: назревали счета, несоразмерные с получаемыми доходами. Но, будучи от природы жизнерадостным оптимистом, Марр не терял надежды на лучшее. Это был крепко сложенный, цветущий здоровьем молодой человек двадцати семи лет; в тот вечер финансовые нелады порой омрачали его чело, но все же он не терял привычной оживленности, особенно подогреваемой предвкушением (увы, тщетным) того, как с наступлением воскресной ночи, да и ночи последующей, преклонит усталую голову на преданную грудь обожаемой им юной супруги. В семействе Марров насчитывалось пятеро домочадцев. Во-первых, сам хозяин, у которого в случае провала (если понимать таковой в узком коммерческом - смысле) вполне достало бы энергии воспрянуть вновь и взмыть ввысь с погребального костра подобно фениксу - даже после многократно повторяемой гибели. Да-да, бедняга Марр, так оно и произошло бы, будь ты без помех предоставлен собственной предприимчивости; но вот на противоположной стороне улицы уже явился посланец ада, готовясь жестокой рукой беспощадно пресечь все эти радужные перспективы. Второй в перечне домочадцев значится очаровательная миссис Марр - упоенная счастьем, как все новоиспеченные жены, ибо ей минуло только двадцать два: если она и бывает чем-то озабочена, то только состоянием своего ненаглядного дитяти. Восьмимесячный младенец, в списке домашних третий по счету, тихонько посапывает в покачиваемой юной матерью колыбели у очага, на уютно прибранной кухоньке, расположенной девятью футами ниже уровня улицы. Свадьбу супруги Марр справили девятнадцать месяцев тому назад; это их первенец. Не печальтесь же о ребенке, коему суждено вкусить долгий отдых субботний в нездешних пределах: стоит ли несчастному сироте, без отца и матери тонуть в безвылазной нищете, влачить жалкое существование на земле, где вокруг для него только вражда и гибель? Четвертым идет подручный-ученик, он родом из Девоншира[162], с приятными чертами лица, как многие девонширские юноши; очень довольный своим положением: работой он не обременен, хозяевами обласкан - и сам прекрасно это понимает. Пятой, и последней, замыкает состав мирного семейства взрослая девушка-служанка, на редкость отзывчивая и добросердечная: она сделалась своей хозяйке (как часто случается в домашнем кругу, где не претендуют на знатность) почти что сестрой. В настоящую пору (1854), на протяжении уже двух десятков лет, в британском обществе происходят большие демократические перемены. Множество людей начинает стыдиться ссылок на "моего хозяина" или "мою хозяйку": это обозначение медленно, но верно вытесняется термином "наниматель". В Соединенных Штатах это словцо, как выражение надменного демократизма, коробящее ненужной демонстрацией независимости, и без того никем не оспариваемой, не оказывает, впрочем, сколько-нибудь заметного отрицательного влияния. Там домашняя прислуга в целом, как правило, столь быстро и уверенно переходит в разряд полноправных распорядителей собственного хозяйства, действующих по своему усмотрению, что они просто игнорируют форму отношений, которая и без того вот-вот должна исчезнуть сама по себе. Но в Англии, где нет таких ресурсов, как неосвоенные территории, тенденция вытеснения "хозяина" "нанимателем" протекает довольно болезненно. Словесная замена несет с собой грубое и угрюмое попрание уз, нимало не тягостных, а во многих случаях и благотворных. Ниже я поясню свою мысль более развернуто. Здесь же, под началом миссис Марр, подразумеваемый нами альянс осуществлялся более чем наглядно. Мэри, служанка, питала к хозяйке самое сердечное и неподдельное уважение: она видела ее постоянно погруженной с головой в домашние хлопоты: наделенная какой-никакой властью, миссис Марр никогда не выказывала и тени капризности и ничем не обнаруживала своего верховенства. Соседи в один голос свидетельствовали, что Мэри, чураясь приторной угодливости, держалась с госпожой почтительно-ровно и при малейшей возможности охотно и совершенно по-сестрински вызывалась облегчить ей груз материнских обязанностей.

Именно к Мэри, минуты за три-четыре до полуночи, вдруг обратился Марр, громко окликнув ее с верхней ступени: он попросил ее пойти купить устриц для семейного ужина. От каких мелких случайностей зависит подчас благополучие всей нашей жизни! Марр, озабоченный делами торговли, и миссис Марр, целиком поглощенная баюканьем хныкавшего ребенка, начисто забыли о приготовлениях к ужину: из-за позднего времени выбор покупок быстро сокращался; вернее всего можно было до того, как пробьет двенадцать, раздобыть именно устриц. И только это ничтожное обстоятельство определило судьбу девушки! Отправься она за провизией, как обычно, часов в десять - одиннадцать, тогда она - единственная уцелевшая из домочадцев - не избежала бы неминуемой гибели, бесспорно разделив с ними общую плачевную участь. Времени было в обрез. Мэри торопливо взяла у Марра деньги и, с корзинкой в руке, впопыхах даже не надев шляпки, выпорхнула из дома. Впоследствии ее не раз посещало зловещее воспоминание: едва перешагнув порог, Мэри, при свете фонаря, заметила на противоположной стороне улицы фигуру человека: мгновение он оставался неподвижен, но тут же медленно двинулся вперед. Это был Уильямс: позднее (сейчас не сказать, когда именно) сей факт получил полное подтверждение. Если вникнуть в обеспокоенность Мэри, спешившей, несмотря на все сложности, выполнить данное ей поручение, становится ясным, что подсознательно вид незнакомца связался для нее с предчувствием неведомой опасности; иначе, сосредоточенная на своей цели, она вряд ли сохранила бы в памяти столь мало существенную подробность. Теперь же понятно, какого рода страхи безотчетно зароились у нее в голове: Мэри говорила потом, что даже сквозь сумрак, не позволивший ей различить черты незнакомца и уловить направление его взгляда, ей со всей несомненностью почудилось, судя по его недавней позе, что он всматривался в дом No 29. Небеспочвенность подозрений Мэри была подкреплена также уже упомянутым инцидентом, произошедшим незадолго до полуночи: на незнакомца обратил особое внимание ночной сторож; тот беспрестанно заглядывал в окно магазинчика; такие ухватки, да и сама внешность прохожего, показались сторожу настолько не внушающими доверия, что он постучался к Марру и сообщил ему об увиденном. Впоследствии сторож повторил свой рассказ перед судейскими чиновниками, добавив, что в самом начале первого (то есть спустя восемь - десять минут после ухода Мэри) он (сторож), прежде чем возобновить свой получасовой обход, по просьбе Марра помог ему затворить ставни. Затем они распрощались - и сторож выразил мнение, что таинственный незнакомец, по всей вероятности, удалился восвояси, поскольку его нигде не было видно с момента начала их разговора. Надо полагать, Уильямс заметил, как сторож направился в дом Марра, и вовремя спохватился, что держится весьма необдуманно; таким образом, предупреждением, впустую сделанным Марру, с выгодой для себя воспользовался Уильямс. И почти нет сомнений в том, что ищейка пустилась по следу жертвы сразу после того, как сторож помог Марру опустить ставни. Причина понятна: начать работу Уильямс мог и раньше, если бы уличным прохожим не открывалась как на ладони вся внутренность магазинчика. Приступить к делу без опаски можно было только при плотно сомкнутых ставнях. Но едва лишь эта предварительная мера предосторожности была осуществлена и преступник надежно оградился от общественного глаза - теперь, напротив, надо было остерегаться не излишней опрометчивости; еще большую опасность таило в себе даже малейшее промедление. Успех определялся тем, сумеет ли он проникнуть внутрь до того, как Марр запрет дверь. Другим способом пробраться в дом (к примеру, дождаться возвращения Мэри и войти вместе с ней) нечего было и пытаться: ниже мы увидим, что Уильямс вынужден был отказаться от этой мысли, за которую, если выстроить факты в их истинной связи, он должен был ухватиться. Уильямсу пришлось дождаться, когда затихнут за углом шаги сторожа: прошло, наверное, секунд тридцать, не более; одна опасность миновала, но возникла новая - а что, если Марр запрет дверь? Поворот ключа - и убийца лишится доступа в дом. Уильямс стрелой ринулся за порог - и ловким движением левой руки повернул ключ в замке, оставив Марра в неведении относительно этой роковой уловки. Куда как увлекательно и заманчиво идти по следам чудовища и дотошно изучать, при подсказке безмолвно уличающих иероглифов, все перипетии кровавой драмы - с не меньшей полнотой и достоверностью, чем если бы мы взирали с милосердных небес на изверга, чье сердце не зналось с жалостью. Фокуса Уильямса хозяин явно не заметил; иначе он немедля забил бы тревогу, вспомнив слова сторожа. Марр ничуть не встрепенулся. Мы увидим, впрочем, что для полного успеха предприятия Уильямсу было важнее всего предотвратить вопль испуга или хрип агонии, которые могли бы у Марра вырваться. Крик, раздавшийся внутри помещения с такими тонкими стенами, наверняка разнесся бы по всей округе; могли подумать, будто кричал кто-то на улице. Любой ценой этого следовало избежать. Крик был предотвращен: позднее читатель поймет, как именно. Меж тем оставим пока убийцу лицом к лицу со своими жертвами. На протяжении пятидесяти минут пусть он разгуляется вволю. Парадная дверь, как мы знаем, заперта наглухо. Помощи ждать неоткуда... Давайте же мысленно перенесемся к Мэри: сопроводим ее туда, куда она отправилась, а потом вернемся с ней обратно - и только тогда пусть снова взовьется занавес над ужасающей сценой, разыгравшейся в ее отсутствие.

Бедная девушка, в мало понятном ей самой смятении, обежала, выглядывая устриц, всю улицу, однако в хорошо знакомой ей, исхоженной вдоль и поперек окрестности все лавки оказались закрытыми, отчего она и сочла за лучшее поискать удачи где-нибудь по соседству. Мигающие огни манили ее все дальше вперед, от фонаря к фонарю - и в конце концов, на неведомых ей перекрестках, освещенных более чем скудно (хотя вечер выдался на редкость темным)[*Я не помню хронологии того, как развивалось газовое освещение в целом. Но в Лондоне, долгое время после демонстрации мистером Уинзором[163] преимуществ газа для освещения улиц, в некоторых районах новшество многие годы не вводилось, поскольку не истекли долгосрочные контракты с торговцами нефтью. (Примеч. автора.)], да еще там, где ее постоянно сбивали с дороги свирепые драки, девушка, как и надо было ожидать, безнадежно заплуталась. Исполнить просьбу хозяина теперь нечего было и надеяться. Не оставалось ничего иного, как воротиться вспять. Это было совсем непросто: Мэри боялась расспрашивать случайных встречных, лица которых во мраке нельзя было разглядеть толком. Неожиданно факел высветил фигуру сторожа: тот указал ей, куда идти - и спустя десять минут Мэри вновь очутилась у дверей дома No 29 по Ратклиффской дороге. Успокоило девушку то, что отлучка ее длилась без малого час: в отдалении послышался возглас "час ночи" - и, прозвучав сразу после удара часов, повторялся непрерывно в течение десяти - пятнадцати минут.

Ввергнутая скоро в вихрь мучительного недоумения, впоследствии Мэри с трудом могла восстановить в памяти всю последовательность охвативших ее смутных предчувствий. Однако, насколько ей потом припоминалось, в самый первый момент ее ничто особенно не встревожило. В очень многих городах основным инструментом оповещения жильцов о приходе посторонних служат колокольчики; в Лондоне преобладают дверные молотки. Мэри позвонила в звонок и заодно легонько постучала. Разбудить хозяина с хозяйкой она не опасалась - так как была уверена, что те еще на ногах. Беспокоилась она из-за ребенка: разбуженный младенец мог вновь лишить мать ночного отдыха. Мэри отлично понимала, что если трое людей внутри дома ждут не дождутся ее возвращения, а об эту пору конечно же всерьез взволнованы ее задержкой, даже еле слышный шепот заставит кого-нибудь из них не мешкая броситься отпирать дверь. Но что это? Сердце потрясенной Мэри стиснул ледяной холод: из кухни не донеслось ни звука, ни малейшего шороха. И тут, заставив ее содрогнуться, воображению девушки вновь явился смутный облик незнакомца в просторном темном плаще: прокрадываясь в призрачном свете фонаря, он пристально следил за хлопотами ее хозяина. Мэри осыпала себя горькими упреками за то, что второпях не озаботилась уведомить мистера Марра о подозрительном наблюдателе. Бедная! Она и не знала тогда, что весть о нем дошла до Марра, но не заставила его насторожиться. Не стоило, значит, винить ее за этот промах, вызванный желанием поскорее исполнить волю хозяина и не имевший никаких последствий. Но все эти размышления были сметены всепоглощающей паникой. Уже одно то, что никто не отозвался ни на ее стук, ни на звяканье колокольчика, бросило Мэри в дрожь. Кто-то один мог задремать, но чтобы двое - или трое сразу - нет, это исключено! И даже если допустить, что всех троих, да и младенца в придачу, вдруг сморил сон, чем объяснить тишину полнейшую, ничем не нарушимую тишину в доме? Понятно, что полуобезумевшая от ужаса девушка, впав едва ли не в истерику, принялась изо всех сил звонить в колокольчик. Но тут ее остановила одна мысль: как ни стремительно теряла она остатки самообладания, ей достало выдержки, чтоб подумать: а что, если какие-то непредвиденные обстоятельства заставили Марра вместе с подручным покинуть дом в поисках срочной хирургической помощи; поворот дела вряд ли возможный, однако даже и в этом случае миссис Марр с младенцем находились бы в доме, и так или иначе, невзирая ни на что, бедная мать сумела бы подать голос, пускай шепотом. Ценой немалого усилия воли Мэри принудила себя застыть на месте в полном молчании, надеясь дождаться хоть какого-то отклика на свой призыв. Вслушайся же в тишину, бедное трепетное сердце; вслушайся - и на двадцать секунд замри. Мэри замерла, словно прикованная к месту, затаив дыхание - и в этом зловещем безмолвии случилось происшествие, воспоминание о котором до последнего дыхания вселяло в нее неисповедимый ужас. Бедная, дрожащая с ног до головы девушка, стараясь побороть волнение, напряженно ловила каждый шорох, чтобы не упустить ответ своей милой юной хозяйки. На ее отчаянный призыв изнутри дома до нее донесся совершенно явственный звук. Да, вот наконец ответ на ее заклинание! Со ступеней лестницы - но не кухонной, а той, что вела наверх, к спальням, послышался скрип. А потом - отчетливые шаги: один, другой, третий, четвертый, пятый: кто-то спускался по лестнице вниз. И эти жуткие шаги все приближались: кто-то шел по узкому коридорчику возле двери. Затем шаги - о Боже, чьи, чьи шаги?
– остановились у двери. Слышалось дыхание чудовища, прекратившего дыхание всех живых существ в доме. Его и Мэри разделяет одна только дверь. Что он делает там, по ту сторону? Тихими шагами, крадучись, спустился он с лестницы, прошел сюда - по узкому коридорчику, подобию гроба, пока наконец не остановился у двери. Как прерывисто он дышит! Одинокий убийца по одну сторону двери, Мэри - по другую. Предположим, он внезапно распахнет дверь, Мэри внезапно кинется через порог - и окажется в лапах убийцы. Пока еще такое возможно - и ловушка наверняка бы захлопнулась, если бы проделать эту уловку тотчас по возвращении Мэри: приотворись дверь сразу, едва только звякнул колокольчик - девушка не задумываясь скользнула бы внутрь и погибла бы. Но теперь Мэри настороже. Как и неведомый преступник, она прижала губы к двери, прислушиваясь и тяжело дыша; дверь, к счастью, служит преградой: при первой же попытке злоумышленника повернуть ключ или отодвинуть щеколду Мэри, резко отпрянув, укроется под защитой непроглядной тьмы.

Какую цель преследовал убийца, прокрадываясь к двери? А вот какую: Мэри, сама по себе, его ничуть не интересовала. Однако принадлежность к семейному сообществу придавала ей в глазах преступника определенную ценность: если схватить ее и умертвить - это означало бы полное истребление дома. Слух о подобном кровопролитии, несомненно, прокатился бы по всему христианскому миру - и наверняка пленил бы умы многих и многих. Ведь был бы накрыт сетью целый выводок; гибель семейства получила бы безупречную завершенность - и тогда, соответственно размаху содеянного, неуклонно ширился бы круг зачарованных будущих жертв, которых, невзирая на беспомощное трепыхание, неотвратимо тянуло бы покориться всемогущей длани непревзойденного душегуба. Уильямсу достаточно было заявить: мои рекомендации выданы мне в доме No 29 по Ратклиффской дороге - и бедное, раздавленное воображение беспомощно сникло бы под гипнотическим взглядом удава в человеческом облике. Ясно одно: подобравшись к двери, за которой притаилась Мэри, убийца намеревался, подражая голосу Марра, тихонько шепнуть в приоткрытую щелку: "Это ты? Отчего так долго?" - и Мэри, очень может быть, клюнула бы на эту приманку. Но Уильямс просчитался: время было уже упущено; Мэри сбросила с себя оцепенение и, словно помешанная, принялась лихорадочно звонить в колокольчик и оглушительно, не переставая, колотить дверным молотком. Естественным следствием поднятого ею шума явилось то, что сосед, только-только улегшийся в постель и сразу же опочивший глубоким сном, мигом пробудился: захлебывающийся колокольчик и беспрерывный продолжительный грохот молотка в руках полуобезумевшей Мэри заставили его незамедлительно осознать, что такую тревогу попусту не бьют: стряслось воистину нечто ужасное. Подбежать к окну, поднять раму и сердито потребовать объяснений по поводу неурочного переполоха было делом одной минуты. Бедная девушка, найдя в себе достаточно твердости, скороговоркой поведала о том, как она целый час бегала по лавкам; о том, что в ее отсутствие всех Марров наверняка перерезали и что убийца в данный момент все еще прячется в доме.

Сосед Марров, которому Мэри адресовала свой рассказ, занимался ростовщичеством - и, по-видимому, обладал незаурядной отвагой: для единоборства с неизвестным всесильным душегубом, только что одержавшим неоспоримый и полный триумф, явно требовалась значительная физическая крепость. Необходимо было также справиться с внутренним противодействием: ведь предстояло очертя голову столкнуться с незнакомым противником, личность которого - возраст, национальность, мотивы преступления и прочее - окутывал непроницаемый покров тайны. Даже на поле битвы ни одного ратника не подстерегала большая опасность. Мысль о том, что жившее по соседству семейство и в самом деле вырезано начисто, заставляла предположить, что бойню устроили, по крайней мере, два лиходея; если же убийца действовал в одиночку, то какова же его дерзость! Сколь велика, надо думать, его отвага, сколь неотразимы ловкость и звериный натиск! К тому же загадочный враг (будь он даже без сообщников) наверняка запасся изощренными орудиями расправы. И однако, невзирая на все эти существенные невыгоды своего положения, доблестный сосед бесстрашно ринулся в дом Марров, ставший местом столь страшной резни. Едва успев натянуть штаны и вооружиться кочергой, сосед сбежал по черной лестнице, которая вела на задний двор дома. Там он мог надеяться перехватить преступника: у парадного входа такой возможности у него не было; кроме того, слишком долго пришлось бы взламывать дверь. Участки, прилегающие к обоим домам, разделяла кирпичная стена, высотой девять-десять футов. Через нее и перемахнул отчаянный преследователь; мигом сообразив, что без свечи не обойтись, он собирался было за ней вернуться, но тут заметил мерцавшую впереди слабую полоску света. Задняя дверь дома Марров была распахнута настежь. Убийца, очевидно, проскочил через нее минутой раньше. Героический ростовщик стремглав бросился дальше - и уже здесь глазам его представилось жуткое свидетельство ночного побоища: крохотный двор был обильно залит кровью - и к порогу никак нельзя было пробраться, не запачкавшись в ней. В замочной скважине все еще торчал ключ, сыгравший самую роковую роль в судьбе жертв. Теперь потрясающая новость быстро облетела округу: у дома Марров начала собираться толпа - благодаря душераздирающим воплям Мэри: ей почудилось, что кто-то из пострадавших еще жив и его может спасти неотложная медицинская помощь, но все решают буквально секунды. Смельчак-сосед распахнул входную дверь. Первыми, громко переговариваясь, в дом вступили ночные сторожа - и душераздирающее зрелище ошеломило их настолько, что они разом лишились дара речи. Разыгравшаяся драма была ясна без всяких слов - от начала и до конца; во всей последовательности своего развития, до итога ее. Установить личность убийцы не удалось: некого было даже заподозрить. Имелись, однако, основания полагать, что преступником мог быть только человек, близко знакомый с Марром. Он оказался внутри магазина уже после того, как хозяин запер дверь. При этом резонно отмечалось, что Марр, предупрежденный ночным сторожем, наверняка проникся сознанием опасности - и из чувства самосохранения, безусловно, с тревогой воспринял бы появление в столь поздний час подозрительного незнакомца, переступившего порог лавки с уже опущенными ставнями и отрезанной тем самым от сообщения с внешним миром. Отсутствие всяких признаков того, что Марр действительно был обеспокоен, несомненно указывало на обстоятельство, которое усыпило бдительность Марра и фатальным образом лишило его осмотрительности. Таким обстоятельством могло быть только одно: Марр хорошо знал убийцу в лицо - и тот не внушал ему ни малейшей боязни. Эта исходная посылка, служившая ключом к разгадке тайны, помогала без труда нарисовать дальнейшее развитие событий: перипетии трагедии становились ясными как Божий день. Убийца, в чем нет ни малейших сомнений, бесшумно открыл входную дверь и прикрыл ее за собой с той же осторожностью. Затем направился к прилавку, на ходу обмениваясь обычными дружескими приветствиями с беззаботно настроенным Марром. Подойдя к прилавку вплотную, вошедший попросил хозяина показать ему пару грубых хлопчатобумажных носков. В тесной лавке Марра, где и повернуться-то было негде, ломать голову над удобным размещением товара особенно не приходилось. Убийца наверняка хорошо изучил, какие товары где хранились: он уже заранее удостоверился в том, что для извлечения требуемой коробки Марру потребуется развернуться спиной и, обведя глазами одну из верхних полок, снять коробку с высоты приблизительно восемнадцать дюймов. Эти телодвижения устраивали злоумышленника как нельзя более: едва только Марр, обратив к нему беззащитный затылок, занялся поисками, убийца внезапно извлек из-под широкого плаща увесистый молоток судового плотника и одним-единственным мощным ударом лишил жертву всякой способности к сопротивлению. Поза убитого красноречиво свидетельствовала о происшедшем. Марр рухнул на пол, естественно, по ту сторону прилавка - положение его рук подтверждает высказанную мной догадку. Вполне вероятно, что первый же предательски нанесенный удар навсегда отнял у жертвы и сознание. Неизменной отправной точкой разработанного убийцей плана, его rationale[*разумным ядром (лат.)], последовательно им осуществлявшегося, являлось оглушение жертвы парализующим ударом по голове, который вызывал достаточно длительное бессознательное состояние. Этот начальный шаг, успокоив убийцу, значительно облегчал ему дальнейшие действия. Тем не менее, поскольку жертвы могли прийти в себя, что повлекло бы за собой самые нежелательные для убийцы следствия, Уильямс взял за правило, в интересах полной завершенности, перерезать своим жертвам горло. Все произведенные им в доме Марров убийства строго соответствовали единому образцу: сначала - ударить по черепу, дабы обеспечить гарантию от немедленного возмездия, затем полоснуть по горлу, дабы облечь содеянное вечным молчанием. Далее события, судя по оставленным следам, развивались следующим образом. Падение Марра, очень вероятно, сопровождалось глухим неясным шумом, который, при запертой наглухо наружной двери, никак нельзя было принять за уличную потасовку. Однако тревога у находившихся в кухне возникла, вероятнее всего, только когда убийца принялся перерезать глотку жертве. Чрезвычайная теснота пространства за прилавком мешала, если учесть необходимость спешки, добраться до горла беспрепятственно: чудовищную операцию вынужденно пришлось осуществлять урывками, в несколько приемов; глубокие стоны заставили домочадцев встрепенуться и броситься по лестнице наверх. Предвидя это единственно возможное осложнение, убийца заранее подготовил способ, как отразить угрозу. Миссис Марр и подручный, с проворством молодости, оба кинулись, естественно, к выходу: будь Мэри дома, втроем они наверняка спутали бы карты убийцы, и вовсе не исключено, что кому-нибудь из них удалось бы выскочить на улицу. Но чудовищные удары молотка по головам застигли юную женщину и подростка на полпути к цели. Оба простерлись на полу без чувств на самой середине лавки и, едва только это произошло, проклятый негодяй, склонившись над телами, пустил в ход свою бритву. Беда заключалась в том, что порыв сострадания к несчастному супругу совершенно ослепил миссис Марр: заслышав его стоны, она упустила очевиднейший путь к спасению - ей и мальчику кинуться к задней двери и выбежать на открытый воздух через черный ход: само по себе это было очень важно; к тому же там куда легче было сбить с толку и задержать убийцу из-за необычайной тесноты в помещении лавки.

Тщетными были бы все попытки описать ужас, который охватил потрясенных зрителей душераздирающей сцены. Собравшейся толпе стало известно, что одной женщине по счастливой случайности удалось избежать резни, но она словно онемела и, кажется, обезумела: проникшись сочувствием к ее жалкому состоянию, одна из соседок увела ее к себе домой и уложила в постель. Таким образом, вышло так, что долгое время - дольше, нежели можно было ожидать при ином стечении обстоятельств - никто из присутствующих, мало знакомых с семейством Марров, даже не подозревал о существовании младенца: отважный ростовщик отправился уведомить коронера[164], а другой сосед счел необходимым дать неотложные показания в ближайшем полицейском участке. Внезапно в толпе появился человек, сообщивший о том, что у убитых родителей остался маленький ребенок, которого надо искать либо в полуподвальной кухоньке, либо в одной из спален наверху. Кухня мгновенно заполнилась людьми; сразу же была обнаружена колыбель, однако пеленки в ней находились в неописуемом беспорядке. Под кучей тряпья оказались лужи крови; еще более зловещим признаком служило то, что навес над колыбелью был разбит в щепы. Стало ясно, что негодяй столкнулся с двумя затруднениями: сначала его смутило дугообразное покрытие над навесом колыбели, которое он сокрушил ударом молотка, а затем перегородки, которые не позволили ему свободно наносить удары. Уильямс завершил свои манипуляции как обычно, полоснув бритвой по горлышку невинного малютки, после чего, безо всякой видимой причины, как если бы, смутившись картиной собственного злодеяния, не поленился нагромоздить над бездыханным тельцем целую груду белья. Случившееся придавало всему преступлению в целом характер обдуманного акта мести: это подтверждал быстро распространившийся слух о том, что причиной ссоры Уильямса и Марра послужило их соперничество. Один репортер, правда, утверждал, будто убийца поторопился заглушить крики ребенка, поскольку они могли способствовать его разоблачению; на это резонно возражали, что восьмимесячный младенец, нимало не сознававший смысла разыгравшейся трагедии, мог расплакаться только из-за отсутствия матери, и его плач, даже если он и слышался вне дома, был привычен для соседей: никто не обратил бы на него особого внимания - и потому убийце нечего было опасаться. Никакая другая из ужасающих подробностей учиненной неведомым мерзавцем резни не разъярила против него толпу так, как эта бессмысленно лютая расправа над младенцем.

Совершенное злодеяние повергло всех в панику - и весть о нем мгновенно распространилась повсюду за пять-шесть часов, еще до наступления воскресного утра, однако у меня нет ни малейших оснований полагать, что потрясающая новость просочилась на страницы хотя бы одной из многочисленных утренних воскресных газет. Согласно заведенному порядку, весть о всяком заурядном происшествии, о котором становилось известно ночью позднее четверти второго, впервые достигала слуха общественности лишь через посредство воскресных газет, выходивших наутро в понедельник, или же из регулярных выпусков того же дня. Но в данном случае, если только от установленного правила не уклонились сознательно, трудно было допустить большую оплошность; не подлежит сомнению, что издатель, удовлетворив повсеместную жажду подробностей уже в воскресенье, сколотил бы тем самым себе состояние: для этого достаточно было вместо двух-трех нудных колонок опубликовать - со слов сторожа и ростовщика обстоятельный отчет. Стоило только дать соответствующее объявление по всему громадному городу - и разошлось бы не менее 250 000 дополнительных экземпляров любого печатного издания, в котором содержались бы все относящиеся к делу материалы, вызывающие у захваченной разноречивыми слухами публики жгучий интерес и жажду полнее узнать о случившемся. Спустя неделю, также в воскресенье - на восьмой день после трагического события - хоронили Марров: в одном гробу лежал глава семейства, в другом - его супруга вместе с младенцем на руках, в третьем гробу несли мальчика-подручного. Их похоронили бок о бок: тридцать тысяч трудящегося люда провожало погибших в последний путь; лица в траурной процессии выражали смятение и скорбь.

Однако молва не называла - пусть даже и предположительно - гнусного виновника бедствия, оказавшего благодеяние могильщикам. Если бы в то воскресенье, когда происходили похороны, обнародовать то, что сделалось достоянием общественности шестью днями позже, толпа ринулась бы прямо с кладбища к месту жительства убийцы и без дальних разговоров, немедля, растерзала бы его в клочья. За отсутствием же личности, хоть сколько-нибудь отвечавшей подобного рода подозрениям, гнев общественности поневоле кипел впустую. Впрочем, не находя выхода, публичное негодование не только не ослабевало, но заметно возрастало и крепло день ото дня: праведное возмущение, докатившись до отдаленных уголков провинции, эхом возвращалось в столицу. На главных дорогах королевства непрерывно арестовывали бродяг и праздношатающихся без роду и племени или же тех, чья внешность смутно сходствовала с приблизительным описанием Уильямса, которое дал ночной сторож.

В мощный поток сочувствия и негодования, вызванный страшным происшествием, вливался слабым подводным течением испытываемый трезвыми умами неясный страх перед близким будущим. Говоря поразительными словами Вордсворта,

"Землетрясенье сразу не утихнет".

Несчастья, особенно зловещие, всегда повторяются. Убийца-маньяк, одержимый хищным влечением к свежей крови, пролитием которой он, попирая естество, наслаждается, не способен впасть в бездействие. В душе преступника - даже скорее, нежели у альпийского охотника - развивается тяга к опасностям своего призвания, сопряженным со смертельным риском; он стремится приправлять ими, словно острыми специями, удручающую монотонность повседневной, будничной жизни. Ясно было, однако, что помимо низменных инстинктов, которые с большой долей вероятия должны были подстрекнуть преступника к новым адским поползновениям, Уильямса к ним могла побудить и нужда, а нуждающихся субъектов поименованного сорта никоим образом не влекут к себе поиски честных способов заработка: насильники питают к прилежному труду неодолимое отвращение; к тому же праздность заставляет их растерять последние остатки необходимых навыков. Если данное убийство было совершено единственно ради грабежа, то преступник, разоблачения которого томительно ждали все сердца, вынужден был, как предполагалось, через умеренно короткий промежуток времени, вновь явить себя народу в том или ином чудовищном действе. Считалось, что в убийстве Марра решающую роль сыграло желание отомстить - отомстить жестоко и беспощадно, однако и тут с подобным мотивом сочеталось стремление к легкой добыче. Бесспорным было и то, что в данном смысле преступника постигло разочарование: кроме пустячной суммы, отложенной Марром на недельные расходы, убийца, по сути, поживиться ничем не сумел. Две гинеи, самое большее, составили весь капитал, прихваченный им в качестве трофея. Хватить этих денег могло едва ли на неделю. Посему повсеместно укрепилось убеждение в том, что спустя месяц-другой, когда все треволнения стихнут или будут вытеснены другой животрепещущей сенсацией, когда бдительность семей успеет притупиться и пойдет на убыль, - вот тогда разразится новая, столь же оглушительная катастрофа.

Таковы были всеобщие предчувствия. Пусть читатель сам обрисует себе леденящий ужас, охвативший всех вокруг, когда среди ожиданий нового смертельного выпада неизвестного противника, среди всеобщего напряженного внимания, когда одновременно крепла уверенность, что вряд ли кто дерзнет повторить подобную попытку; внезапно, на двенадцатую ночь после расправы над Маррами, чуть ли не в том же самом квартале, совершилось второе столь же загадочное убийство, так же имевшее целью истребление всего семейства. Произошло оно почти две недели спустя - в следующий четверг, и многие полагали тогда, что второе убийство своими драматически захватывающими перипетиями даже превосходит первое. На сей раз от руки убийцы пала семья некоего мистера Уильямсона: его дом, не расположенный непосредственно на людной Ратклиффской дороге, стоял тем не менее совсем близко, за углом примыкающей к ней боковой улочки. Мистер Уильямсон, тамошний старожил, пользовался среди местных обывателей известностью и уважением; его считали богачом; он содержал нечто вроде таверны - но не из стремления пополнить капитал, а скорее по внутренней склонности; в его заведении сохранялся старинный патриархальный уклад: сюда по вечерам заглядывали и весьма состоятельные посетители, однако между ними и прочими завсегдатаями из числа ремесленников и мастеровых никакого различия не проводилось. Всякий, кто вел себя с должным приличием, вправе был занять место и заказать свой излюбленный напиток. Таким образом, общество здесь собиралось самое пестрое: кто-то бывал там постоянно, кто-то заглядывал лишь изредка. Домочадцев насчитывалось пятеро: 1) глава семейства - мистер Уильямсон, которому перевалило за семьдесят; он прекрасно подходил к роли хозяина: обходительный по натуре, не суровый, он, однако, строго наблюдал за поддержанием порядка; 2) миссис Уильямсон, десятью годами моложе супруга; 3) внучка лет девяти; 4) служанка, еще не достигшая сорокалетнего возраста; 5) двадцатишестилетний поденщик, работавший на фабрике (не помню, какой именно; не помню и его национальности). В заведении мистера Уильямсона существовало незыблемое правило, не допускавшее никаких исключений: едва только било одиннадцать, все посетители, кем бы они ни являлись, должны были расходиться по домам. Этот полезный обычай позволял мистеру Уильямсону оберегать свою таверну, стоявшую на довольно бойком месте, от пьяных ссор и потасовок. В тот вечер четверга все шло как обычно - кроме тени подозрения, которая возникла сразу у нескольких посетителей. В другое время, вероятно, они ничего особенного и не ощутили бы, но теперь, когда все разговоры вертелись только вокруг Марров и неведомого душегуба, невольное беспокойство вызвало следующее обстоятельство: один незнакомец зловещего вида, в широкой накидке, несколько раз за вечер входил и выходил из зала; порой он забивался в угол потемнее; неоднократно замечали также, что он старался украдкой проникнуть в жилую часть дома. По общему предположению, незнакомец наверняка должен был быть известен Уильямсону. Нельзя исключить того, что он и вправду был известен хозяину как один из клиентов. Однако впоследствии отталкивающая внешность незнакомца - его мертвенная бледность, необычного цвета волосы и остекленевший взгляд вспоминались всем, кто не мог отвести от него глаз, когда он в промежутке от 8 до 11 вечера то и дело появлялся в зале, производя собой то же самое гнетущее впечатление, что и двое убийц в "Макбете": они, запятнанные кровью Банко, с искаженными злобой лицами, неясно маячат в отдалении, бросая тень на пышность царственного пиршества[165].