Чтение онлайн

И тут я понял, как. Где-то глубине полыхнуло, и я увидел расщелину в стене – сама земля разверзлась, чтобы впустить в яму наших незваных гостей. В красноватом свете, пробивающемся из расщелины, маячили два силуэта, громадных и громоздких, делающихся всё больше по мере того, как они приближались. Они, должно быть, явились сюда из самого подземного царства Плутона…

Эко беспокойно зашевелился и поднял голову.

– Папа? Что…

Я торопливо коснулся его губ, призывая к молчанию. Слишком поздно. Те двое нас уже заметили. Свет из расщелины залил всю яму, осветил окровавленные мечи в их руках и их отвратительные, уродливые лица. Как могут выглядеть те, кто убивал десятками, сотнями, без колебаний и жалости, кто упивался собственной жестокостью, кто наслаждался тем, что лишал других жизни? Только как Евдам и Биррия. Конечно же, это они. Вот они стоят перед нами, смотрят с дурацкими улыбками, делающими их почти смешными. Какая злая шутка богов, если две эти мерзкие рожи будут последним, что мне суждено увидеть в этом мире…

Или же…

Нет, не смей даже думать об этом! Но почему? Пока ты жив, есть надежда. Цепляйся за неё до самого последнего мига, не упускай, вцепись намертво. Боги более пятидесяти лет развлекались, наблюдая за мелкими перипетиями твоей жизни – так почему бы им лишать себя развлечения именно сейчас? Подумай, Гордиан: разве может смертный знать, кто ему друзья и кто враги? Возможно – возможно – Евдам и Биррия явились сюда не убить вас, а спасти? Да, спасти – освободить из этой ненавистной ямы?

Гордиан! Пусть ты безоружен, но у тебя осталась твоя гордость. Встань. Выпрямись во весь рост, не смей сгибаться. Стой твёрдо, помни: ты свободнорождённый римский гражданин, а они лишь чьи-то рабы. Едва заметный кивок – в знак того, что ты их заметил. На мечи не смотри. Гляди им прямо в глаза. Не вздумай показать, что ты напуган. Не важно, что они выше тебя на целую голову - смотри на них сверху вниз. Не важно, что их провонявшее чесноком дыхание забивает тебе дух – не отворачивайся. Не важно, что блеск их мечей заставляет тебя холодеть от страха – не дрогни ни единым мускулом. Что же ты дрожишь, как осенний лист, Гордиан?

Что чувствуешь, когда тебе отрубают голову?

– Папа! Проснись же!

Я открыл глаза.

В яму пробивается утренний свет. Эко, склонившись надо мной, осторожно трясёт меня за плечо.

– Эко? Что случилось?

– Похоже, тебе приснилось что-то нехорошее. Ты всё время ворочался и стонал, потом как будто успокоился, а потом опять застонал, да так страшно, что я решил тебя разбудить.

– Да, приснилось опять.

– Снова Евдам и Биррия?

– Да. – Я сглотнул и почувствовал, что во рту совсем пересохло. – А вода у нас осталась?

– Немного. Вот. – Он зачерпнул ладонью из ведра и поднёс к моим губам.

Я сделал жадный глоток.

– Иногда мне даже жаль, что это только сон. Пусть бы сюда уже и правда кто-то явился и всё бы уже кончилось, так или этак.

– Не говори так, папа. Встань, разомнись немного – и тебе сразу станет лучше.

Так начался очередной день нашего плена – сорок второй согласно подсчётам Эко; пятые день месяца марта, девятый день до мартовских ид года, когда в республике не было консулов.

– Как ты думаешь, папа, что сейчас делается в Риме? – грустно спросил Эко.

Я прочистил горло.

– Как знать? На Альбе болтали разное. Некоторые слухи были более-менее правдоподобны; некоторые – совершенно невероятны. Я, к примеру, в жизни не поверю, чтобы Милон покончил с собой. Он для этого слишком упрям. Может, он и угодил в ловушку, из которой ему не выбраться, как и его кротонскому тёзке; но Милон не сдастся. Он будет сражаться до последнего, отбиваясь и изворачиваясь. А в остальном – кто знает? За время, что мы здесь торчим, могло случиться всё что угодно; сорок два дня – это целая вечность!

– Тому богу евреев хватило, чтобы потопить мир, - угрюмо заметил Эко.

– А людям вполне могло хватить, чтобы потопить республику в крови. Но я, пожалуй, поставил бы на порядок против хаоса – во всяком случае, сейчас. Помпей намеревался добиваться разрешения сената на введение в город армии для подавления беспорядков, и я готов спорить, что он своего добился. А армия во главе с Помпеем – это силища, с которой не шутят.

Но Эко был настроен скептически.

– Против варваров в чистом поле – да, пожалуй. Но не против городского сброда, швыряющего камни в узких переулках.

– Я как-то плохо представляю себе, чтобы у сброда хватило духу схватиться с солдатами Помпея.

– Солдаты не могут быть повсюду одновременно. В отличие от беспорядков и поджогов.

– Да, верно. Беспорядки могут продолжаться и при армии Помпея, но лишь незначительные. Во всяком случае, на Форуме будет порядок.

– Настолько, чтобы можно было наконец провести выборы?

Я покачал головой.

– Пока не разберутся с убийством Клодия, о выборах и речи быть не может. Только представь, что выборы состоялись, и Милон победил. В принципе, такое возможно – сторонников у него по-прежнему хватает. Но тогда непременно вспыхнут беспорядки, и может дойти до того, что клодиане в открытую схватятся с армией Помпея. А это уже гражданская война. Сенат на такое не пойдёт.

– Но кто же будет управлять республикой? Как ты думаешь, сенат может провозгласить Помпея диктатором?

– Ни в коем случае. Есть ведь ещё и Цезарь, и у него тоже армия. Если Помпея провозгласят диктатором, Цезарь наверняка пойдёт со своим войском на Рим. Ничего другого ему просто не останется. – При мысли о том, что Метон, мой сын, окажется вовлечён в пучину гражданской войны, у меня холод пошёл по коже.

– Цезарь никогда не пойдёт на Рим.

– Звучит дико, что и говорить; но кто пару месяцев назад мог представить себе, что курию сожгут средь бела дня?

Обо всём этом мы говорили уже много раз. Случалось, что рассуждал здраво Эко; а сомневался во всём я. Не гадать, что происходит в Риме, мы не могли; точно так же, как не могли этого знать.

– Вообще-то я говорил о другом, - помолчав, сказал Эко.

– А о чём?

– Когда я спросил, что, по-твоему, сейчас делается в Риме, я имел в виду не беспорядки и не выборы. Я спрашивал…

– Я знаю, о чём ты прашивал. Я с самого начала понял по голосу.

– Тогда почему ты заговорил о политике и выборах? Неужели тебе не хочется поговорить, как там наши?

– Когда я о них думаю, иногда мне становится легче. А иногда – наоборот, страшно за них. Так, что внутри всё холодеет.

– Понимаю. Я тоже за них боюсь.

– Столько времени от нас никаких вестей. Они, должно быть, думают, что нас уже нет в живых. Только представить, что Бетесда… - В горле и у меня встал ком.

– Я понимаю, - отозвался Эко. У меня самого сердце разрывается, когда я думаю, что Менения плачет. Вообще, когда женщины оплакивают… Вспомни Фульвию и Клодию в ту ночь, когда мы видели тело Клодия. Он ведь был подонок ещё тот, верно?