Чтение онлайн

Мемориальный Парклендский госпиталь расположен в четырех милях от места происшествия на бульваре Гарри Хайнса. Он оказался столь же непримечательным, как и его название. Издали его легко можно было принять за большой обветшалый жилой дом. Это неряшливое тринадцатиэтажное здание серого цвета стоит на небольшой возвышенности, с которой открывается вид на равнину, простирающуюся в западном направлении в сторону Форт-Уорта. Госпиталь рассчитан на 607 коек, и его персонал не очень утруждает себя индивидуальным уходом за пациентами. В любом большом госпитале отделение «скорой помощи» производит самое неприглядное впечатление. Посетителя встречают здесь отталкивающий запах и очерствевшие от тяжелой работы мужчины и женщины с застывшим выражением лица.

В этом отношении Парклендский госпиталь выглядел особенно неприглядным. Тем не менее медицинский персонал хорошо знал свое дело и справлялся с работой. А ее было немало. Ежедневно в отделение «скорой помощи» госпиталя поступало не менее 272 жертв несчастных случаев, то есть один пациент каждые пять минут. В момент, когда был убит президент Кеннеди, в госпитале оказывали неотложную помощь двадцати трем пациентам. Это были жертвы автомобильных катастроф, укусов животных, острых инфекций, белой горячки, люди с вызывающими опасение выделениями. Двадцать четвертый пациент, женщина, поступила в госпиталь в 12.31. В этот момент со стороны виадука, в четырех милях от госпиталя, к нему мчались на бешеной скорости с завывающими сиренами автомашины с двумя самыми выдающимися в истории этой больницы пациентами.

С ними вместе к госпиталю неслись их охваченные ужасом и горем жены, тридцать шестой президент Соединенных Штатов Америки, агенты секретной службы и корреспонденты, аккредитованные при Белом доме. Пройдет несколько мгновений, и другие государственные деятели, следовавшие в президентском кортеже, опомнятся, начнут лихорадочные поиски и за поразительно короткий промежуток времени на беспомощных телефонисток госпиталя обрушится целая лапина звонков и вопросов со всего мира. До этого простой сержант далласской полиции мог сделать внеочередной вызов через телефонный коммутатор госпиталя. Пройдет всего лишь несколько минут, и никто не обратит внимания на телефонный звонок члена правительства.

В самом Парклендском госпитале никто не знал, какая опасность над ним нависла. Судя по записям в книге дежурного по городскому управлению полиции, первая радиограмма Карри: «Следуйте в Парклендский госпиталь. Пусть будут наготове» — была получена в 12. 30. В действительности кнопка микрофона № 1 у дежурного заклинилась, и передачи его шли с помехами. В результате госпиталь был извещен с трехминутным опозданием. Первой радиограмму приняла телефонистка Анна Фергюсон. Именно ей были сказаны слова дежурного: «К вам прибывает 601. Код 3. Приготовьтесь!» Это означало, что несчастный случай произошел с самым высокопоставленным лицом. «601» — были позывные полицейского мотоциклетного эскорта президента. Редко употребляемый «код 3» подразумевал исключительную срочность и критическое состояние. Было 12.33. Телефонистка Фергюсон запросила подробности и получила ответ: «Стреляли в президента». Через три минуты, в 12. 36, президентский «линкольн» уже тормозил у Паркленда. Госпиталь не был готов.

Головная часть президентского кортежа приближалась к госпиталю на бешеной скорости. От волнения ладони Билла Грира покрылись холодной испариной. Он передвинул руки на руле и еще крепче сжал его. За плечами у Грира был тридцатипятилетний опыт работы в качестве профессионального шофера. Он отлично знал технику вождения машины. Минуя здание Торгового центра, Грир заметил, что впереди ему могут преградить путь два медленно движущихся трехосных грузовика. Тяжелые автомашины шли почти рядом. Грир видел, что начальник полиции Карри с большим трудом обогнул их. Расстояние между грузовиками уменьшалось. Грир молниеносно прикинул пространство между ними и, рванув руль сначала влево, а затем вправо, благополучно проскочил в узкую щель между грузовиками.

Все это время у Грира по крайней мере было какое-то занятие. У Роя Келлермана не было такого преимущества. Вынужденное бездействие было для него сущей пыткой. Физически Келлерман был настоящим Геркулесом. Внешне медлительный и несловоохотливый, он обычно говорил так тихо, что другие агенты охраны саркастически окрестили его «говоруном». В действительности же он был по натуре человеком активным. Сейчас он весь кипел от возбуждения, но обстоятельства обрекли его на бездействие.

Позади него в машине две женщины бережно держали в объятиях своих тяжело раненных мужей. А он ничем, абсолютно ничем не мог им помочь! Даже если бы он перебрался назад, то и в этом случае его присутствие принесло бы больше вреда, чем пользы. Единственное, что ему оставалось, но его словам, — «устроить их поудобнее», если вообще здесь речь могла идти об удобствах.

Клинт Хилл смотрел за Жаклин Кеннеди, Нелли Коннэли помогала мужу. Но сделать что-либо, помимо этого, было невозможно. Однако что-то все же происходило в машине, хотя Келлерман и не мог заметить этого, так как поле зрения всех, кто находился в автомобиле, было весьма ограниченным. Супруги Коннэли не подозревали, что Клинт лежал на багажнике, а Клинт в свою очередь не знал, что Коннэли, ранен. Лишь на полпути к Паркленду он увидел пятна крови на груди Коннэли. До этой минуты Клинт полагал, что кровь, забрызгавшая всю машину, была кровью Кеннеди. Однако большое пятно — крови на сорочке Джона Коннэли было слишком велико. Его сорочка была буквально залита кровью. Коннэли терял сознание. В последнюю минуту, — закрывая глаза, он решил, что умирает. Его супруга тоже решила, что он при смерти. Прижавшись губами к его уху, она шептала: «Лежи спокойно, все будет хорошо!» — Но сама она не верила в то, что говорила. Она сомневалась в том, что когда-нибудь вообще наступят добрые времена. На какую-то долю секунды ей показалось, что муж ее уже скончался. Но его рука вдруг едва уловимо вздрогнула, и она бережно накрыла ее своей ладонью.

На заднем сиденье послышались сдавленные рыдания, и Нелли услышала, как Жаклин едва слышно сказала:

— Он умер! Они убили его. О, Джек, Джек, как я люблю тебя!

Потом наступило молчание, но через некоторое время Жаклин снова заговорила. Нелли и Клинт слышали ее голос. Сама же она не сознавала, что говорит.

Жаклин находилась в глубоком шоке и, по сути дела, была столь же невменяема, как и губернатор Коннэли. Она как бы оградила себя глухой стеной, и действительность проникала сквозь эту стену лишь в виде каких-то обрывочных эпизодов. Она слышала команду Келлермана по радио и была удивлена, что их машина так медленно покидает место происшествия. Ее лицо было в крови мужа, но она не обращала на эта внимания. Она была поглощена одним — раной на затылке президента. Вдавленная в окровавленное сиденье, она обнимала труп мужа и поддерживала руками его плечи и голову. Все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы помочь, исправить непоправимое. Ее ужасало, что другие могут увидеть эту страшную рану.

Машина президента мчалась с невероятной скоростью вдоль главной магистрали бульвара: вихрь встречного ветра сбил на лоб круглую шляпку Жаклин, резким движением она рванула ее с головы и бросила на пол. На шляпной булавке остался клок ее волос, но Жаклин даже не почувствовала боли.

Во время этого стремительного движения к госпиталю, продолжавшегося шесть минут, движения из-под виадука по Стеммонс-Фриуэй и затем вдоль бульвара Гарри Хайнса, проявились уже те элементы восприятия и реакции на происшедшее, которые стали характерны не только для всей последующей недели, но и сказывались длительное время. Эта первая реакция, по существу, была как бы предвестником чувств и поведения всей нации. Некоторые черты ее проявлялись более определенно и открыто, такие, как нежелание поверить в случившееся, горе, возмущение, отчаяние. Но были и другие, более сложные и менее очевидные чувства. Подобно Запрудеру и Жаклин, никто не мог поверить, что убийство Кеннеди было делом рук одного преступника. Президент был «их» жертвой, но не жертвой «его». Преступление было слишком велико, чтобы его можно было приписать одному злодею. Если театр Форда вошел в историю как здание, в котором преступник стрелял в Линкольна, то Даллас стал городом, где «они» убили Кеннеди. Ныло во всем этом и иррациональное начало: трагические попытки Жаклин закрыть рану и не поддающееся объяснению поведение Запрудера, непрерывно снимавшего любительской кинокамерой все происходящее, пока «линкольн» не исчез из виду, и даже то, как Запрудер не переставая вопил: «Они убили его!» Все это, вероятно, было чисто инстинктивными, непроизвольными действиями.

Вдова и владелец галантерейной мастерской действовали по закону инерции. Жизнь должна была идти своим чередом, хотя было совершенно очевидно, что она оборвалась. Однако еще менее понятны действия начальника полиции Далласа Карри, окликнувшего полицейского из мотоциклетного эскорта президента. Проезд под виадуком в эту минуту был наименее подходящим местом для расспросов. Начальник полиции забыл воспользоваться радиосвязью, а когда, придя в себя, вспомнил о ней, то другой полицейский задержал передачу его распоряжения на целых пять минут. Фактически был нарушен весь нормальный процесс мышления. Некоторые ответственные лица буквально потеряли голову. Во второй половине дня все эти явления продолжали нарастать — и в Парклендском госпитале, и на борту президентского самолета, и в самом Вашингтоне.

Даже у наиболее уравновешенного человека способность воспринимать окружающее имеет свои пределы. Для всех на первом место была судьба президента, его конституционного преемника, ехавшего лишь в нескольких шагах от него, и тяжело раненного губернатора Коннэли. Более того, никто из ближайшего окружения президента даже не слышал имени Ли Освальда. Никто не имел ни малейшего представления о масштабах заговора против правительства. Где были заговорщики? Кто были «они»? Репутация Далласа, как центра американского фашизма, толкала людей на мысль, что выстрелы на площади Дили были сигналом к мятежу правых или по меньшей мере актом насилия со стороны расистов. Сенаторы Ярборо, Гонзалес и Тиг считали, что их опасения в этом отношении подтвердились. Все, кто раньше возражал им, сейчас безоговорочно разделяли их взгляды. Пожалуй, один только Джонсон винил в случившемся международный коммунизм. Однако все это не имело существенного значения. Кто бы «они» ни были, они затаились и могли нанести новый удар исподтишка. Поэтому никакие меры предосторожности не казались в то время чрезмерными. Позднее туман неведения рассеется и вновь появится чувство перспективы. В эти первые часы после трагедии видимость была равна нулю. Все, что не имело прямого отношения к Кеннеди, Джонсону и Коннэли, отошло на второй план. Даже судьбы их жен никого не волновали. Разумеется, во время бешеной гонки в госпиталь Паркленд их нельзя было удалить из машин. Но как только автомобили затормозят и прекратится пронзительный визг шин, эти женщины станут обузой, и их предоставят самим себе. Одним из самых первых и наиболее отталкивающих последствий катастрофы был раскол в ближайшем окружении президента. Впоследствии помощник президента Артур Шлезингер-младший скажет "о глубокой пропасти, которая пролегала между, как он назовет их, «лояльными» и «реалистами». «Лояльные» приближенные, охваченные всепоглощающим горем, не могли примириться с фактом гибели президента Кеннеди. «Реалисты» приняли факт перехода власти в руки нового президента. «Лояльный» Шлезингер-младший, восхищавшийся гибкостью «реалистов», думал прежде всего о ближайшем окружении президента. Однако раскол был очевиден повсеместно. Он сказался и на военном аппарате. Генерал Тед Клифтон стал приверженцем реалистического подхода, в то время как генерал Макхью за свою приверженность покойному президенту впоследствии поплатился карьерой. Даже охрану президента раздирали противоречия. Так, первым «реалистом» охраны стал агент Эмори Робертс — седеющий плотный мужчина, в прошлом балтиморский полицейский. Сердце президента Кеннеди еще продолжало биться, а Робертсу уже пришлось принять тяжелое, но неизбежное решение перейти под новые знамена.