Чтение онлайн

– Нет, нет, ты успокойся. Он ничего не натворил. Я просто хотел немного поговорить с тобой о нем. Или ты торопишься?

– Ради вас, Илья Иванович, я готова пожертвовать переменой.

– Во-первых, не ради меня, Ихменева, а ради родного брата, а во-вторых, ничем жертвовать не нужно. Мы можем поговорить и после уроков.

– Давайте сейчас, если недолго.

– Да, собственно, у меня к тебе пока только один вопрос. Валя с первого класса на уроках не работает?

– Нет, вы знаете, в первом классе он как раз учился с интересом. То есть в начале первого класса. А затем… что-то у него с училкой не сложилось. Она начала без причины, по крайней мере Валя так говорил, цепляться к нему. Чуть что – сразу к директору и папу в школу. Другим его одноклассникам за такой же проступок ничего, а его она сразу замечала.

– А что отец? Ходил в школу, выяснял?

– Кажется, ходил. Но, если честно, я не очень в курсе. Я ведь сама тогда еще не очень взрослая была.

– Хорошо. Я зайду к вам, поговорю с отцом. – Достоевский слегка замялся, почесал за ухом. Ихменева поняла, что он хочет еще о чем-то спросить, и ждала, не сводя с него глаз.

– Скажи, Света. А где ваша мама?

Ихменева поморщилась, было понятно, что ей не хочется говорить на эту тему. Но все же, вздохнув, тихо произнесла:

– Она нас бросила пять лет назад.

– Как бросила? Ведь Валя тогда еще совсем маленький был.

– Она уехала с любовником-иностранцем… Илья Иванович, я не хочу говорить на эту тему. Ладно?

– Хорошо, хорошо. Прости! И, пожалуй, иди отдохни, а то скоро звонок на урок будет.

Желнина понимала, что ей, вдовой, не будет житья среди казаков, когда те узнают, что она забрюхатела от постояльца, хоть и от нынешнего офицера, но бывшего каторжника. Люди, далекие от светского образа жизни и интеллигентской среды, – где им было знать, кто такой этот прапорщик Достоевский? Ладно бы ей самой, она бы это пережила, но под ударом оказались бы и ее дочери, ни в чем уж не повинные. Она решила выждать время – через два-три месяца все забудут, что она сдавала квартиру постояльцу. Благо полноватая фигура ее пока успешно скрывала растущий живот. А потом она уедет, навсегда покинет Озёрки. Где-нибудь в другом месте найдет пристанище, а учительское ремесло позволит прокормить прибавившееся семейство.

К отъезду она стала готовиться загодя. Первым делом свернула в рулон, перевязала бечевкой рукопись Достоевского, сунула ее в холстину и положила, как некую дорогую вещь, на самое дно сундука. Затем попыталась осторожно, дабы не попортить, ножом соскоблить со стен листы с черновиками, которыми Достоевский оклеивал стены в своей комнате. Получалось плохо – бумага клеилась на совесть. Увидев материнские хлопоты, ей принялись помогать дочери.

– Осторожно только, ради бога, – умоляла их мать.

– А что это мы делаем? – поинтересовалась старшая.

– Видите ли, постоялец наш – столичный сочинитель и любая его рукопись – это память о том, что он жил у нас.

– А разве он не каторжник? – удивилась младшая.

– Каторжник. В заговоре против батюшки царя состоял. Но, вишь ты, теперь же по службе пошел, офицером стал. Стало быть, царская милость к нему вернулась.

Они попытались отслоить еще хотя бы несколько листов, но, поняв, что это занятие бесполезное, Желнина выдохнула, утерла со лба пот и устало произнесла:

– Ну вот что, мои милые, хватит. Толку почти никакого. Что есть, то и спрячем.

Но спрятать не получилось: когда женщина попыталась свернуть снятые со стены листки, они, засохшие в клею, просто сломались. У нее даже слезы на глазах выступили. Оставшиеся несколько черновиков она бережно, не сгибая, также завернула в холстину и положила туда же, на дно сундука.

Прежде чем уволиться из школы, нужно было съездить в Семипалатинск, к попечителю учебных заведений. Не без сердечного трепета ехала она туда, одолжив возок у поселкового старшины.

– Я чай, к постояльцу свому наведаться хочешь? – съязвил тот.

– К попечителю училища надобно, – отрезала Желнина.

– Ну-ну!

Она и в самом деле пыталась выяснить, где живет Достоевский, наведавшись к подруге, жене дьякона Хлынова, которая и рекомендовала ей Достоевского. От нее же и узнала, что он женился в Кузнецке на вдове Марии Дмитриевне Исаевой и остался жить с ней там.

– Муж-то ейный, Александр Иваныч, стряпчий, сгорел то ли от пьяной горячки, то ли от чахотки, а Федор-то Михайлович давненько, еще при живом муже за Исаевой приударял. Я ить, мила моя, хорошо помню этого солдатишку. Молоко он у меня покупал частенько. Только какой-то чудной он был: то рядится и просит отпустить молоко подешевле, то вдвое дает дороже. Помню его, чудной он был, но хороший человек; недаром произвели его в офицеры. Дрянь-то ведь не пустили бы в офицеры.

Значит, такова моя судьба, сказала Желнина сама себе.

Попечитель пытался отговорить ее от переезда.

– Где же я, матушка, посреди учебного года учителя найду.

– Так ведь среди каторжных немало грамотных людей, – ответствовала женщина.

– Господь с вами, Клавдия Георгиевна, – перекрестился попечитель. – Как же я могу – с каторжных просить детишек учить. Чему они их научат? Да и кто мне позволит это?

– А вы прошение на имя его превосходительства губернатора Спиридонова подайте, авось губернатор и позволит.

Попечитель тяжело вздохнул, но подписал Желниной отпускную.

В октябре месяце собралась. Объявила дочерям, что они уезжают из Озёрок. Поедут поближе к ее родным местам.

– Житья мне здесь нету боле, доченьки. Остобрыдло. И память об отце вашем уже угасает. Так что ничего больше меня здесь не держит. Вот пойду к свекру со свекровью проститься, и в дорогу пойдем.

Родители мужа даже опешили от такого решения.

– Ай с ума сошла, Клавка, что ли? – всплеснула руками свекровь. – Живешь в отдельной хате, детишков, вона, учишь. Чего еще надобно?

– Сердце мое не лежит к Озёркам. Пока жила с мужем, терпела, опосля память о нем держала. А нонче, что ж? Свободная я в мыслях своих и в движениях.

– Говорила я Петьке-покойнику, жену надо было брать из нашего, казацкого роду, а не пришлую, – рассердилась свекровь.

– А коли свободная, чего к нам-то приперлась? – недовольно проворчал свекор.

– Просить хочу. Клячу какую у вас с телегою. Скарб да утварь перевезти да дочек на телеге.

– Ишь ты, клячу ей! С телегой! Они, небось, денег стоють!

– Так не задарма же прошу.

– А что у тебя есть-то, оборванка? – вспылила свекровь.

– Дом, ведь наш вам останется. Что хотите с ним, то и делайте. А не дадите коня, так я дом продам, и сама куплю коня с телегой, – решительно заявила Желнина.

– Ишь, расхорохорилась! – взвизгнул старик Желнин. – Ты, что ль, его строила?

– Муж мой его строил, а я евонная законная супруга.

– Вишь ты, законная, – уже примирительно, глядя на свою жену, хмыкнул Желнин. – Ладно, дам я тебе Звездочку. От нее уже все одно толку мало, старая да хромая, а забивать жалко – столь лет с нами живет.